(1)Мо­ло­дость долго не по­ки­да­ла Па­стер­на­ка. (2)Лет до ше­сти­де­ся­ти, а по­жа­луй, и доль­ше он был стро­ен, по­дви­жен и гибок. (3)Из­жел­та-карие, лу­чи­стые, боль­шие глаза очень долго гля­де­ли на всех с юно­ше­ской про­сто­душ­ной до­вер­чи­во­стью.

(4)И хотя мне слу­ча­лось не раз ви­деть его и в до­маш­нем кругу, и в те­ат­ре, и за ра­бо­чим сто­лом, по­че­му-то он чаще всего вспо­ми­на­ет­ся мне под от­кры­тым небом, под вет­ром и солн­цем, в поле, в лесу, среди трав и де­ре­вьев. (5)Не по­то­му ли, что ветер, и солн­це, и поле, и лес  — глав­ные герои его ли­ри­ки, пол­но­власт­но ца­ря­щие в ней?

(6)Взвол­но­ван­но, как боль­шие со­бы­тия своей соб­ствен­ной жизни, пе­ре­жи­вал он всё, что тво­рит­ся в при­ро­де,  — все её от­те­пе­ли, за­ка­ты, снега и дожди  — и ра­до­вал­ся им бес­ко­неч­но. (7)И даже когда здесь, в Пе­ре­дел­ки­не, на­сту­па­ла «глу­хая пора ли­сто­па­да» и вся окрест­ность по­кры­ва­лась уны­лою из­мо­ро­зью, он встре­чал эту мрач­ную пору как не­за­слу­жен­ный по­да­рок судь­бы:

(8)И бе­ло­му мёрт­во­му цар­ству,

Я тихо шепчу: «Бла­го­дар­ствуй,

Бро­сав­ше­му мыс­лен­но в дрожь,

Ты боль­ше, чем про­сят, даёшь».

(9)Это «бла­го­дар­ствуй» мы слы­шим во всех его сти­хах о при­ро­де. (10)Порою оно до­хо­дит у него до экс­та­за, до слёз уми­ле­ния и сча­стья.

(11)Без­мер­ная впе­чат­ли­тель­ность, по­ры­ви­стость, не­обуз­дан­ность чувств была одним из ос­нов­ных его ка­честв. (12)Помню, ещё в два­дца­тых годах я читал ему стихи Уолта Уит­ме­на и вдруг, ото­рвав­шись от чте­ния, уви­дел, что в гла­зах его слёзы. (13)Тогда же я узнал от наших общих дру­зей, что вся­кий раз, когда он слу­ша­ет свои лю­би­мые этюды Шо­пе­на, глаза у него ста­но­вят­ся влаж­ны­ми от из­быт­ка на­хлы­нув­шей ра­до­сти. (14)И в се­ре­ди­не пя­ти­де­ся­тых годов я видел у него такие же вне­зап­ные слёзы, когда го­во­рил он о Че­хо­ве, ко­то­ро­го «от­крыл» для себя лишь в по­след­ние годы жизни.

(15)И в его по­э­зии та же без­мер­ная пыл­кость эмо­ций: тут и «слёзы от сча­стья», и весёлая бла­го­дар­ность при­ро­де за то, что она су­ще­ству­ет.

(16)Когда я по­зна­ко­мил­ся с Бо­ри­сом Лео­ни­до­ви­чем, он уже все­це­ло по­свя­тил себя по­э­зии. (17)Был он ху­до­ща­вый, по­движ­ный, быст­ро­но­гий и, как мне, ко­рен­но­му пет­ро­град­цу, по­ка­за­лось тогда, «очень мос­ков­ский». (18)Среди мос­ков­ских улиц, за­ко­ул­ков, дво­ров он чув­ство­вал себя как рыба в воде, здесь была его род­ная сти­хия, и говор у него был чисто мос­ков­ский, с про­тяж­ным ака­ньем, со мно­же­ством про­сто­на­род­ных сло­ве­чек.

(19)На пер­вых порах это по­ка­за­лось мне стран­но­стью: ведь из всех по­этов сво­е­го по­ко­ле­ния он на­ря­ду с Ах­ма­то­вой был самый про­свещённый, самый на­чи­тан­ный: сво­бод­но читал на четырёх язы­ках, пе­ре­во­дил не­мец­ких, фран­цуз­ских, ан­глий­ских по­этов, но, какой бы вы­со­кой ни ка­сал­ся он темы, в его речь то и дело вры­ва­лись эти ко­ло­рит­ные «ни­зо­вые» слова…

(20)Одно время, в два­дца­тых годах, мне ка­за­лось, что ему на­все­гда суж­де­но оста­вать­ся ка­мер­ным, уединённым по­этом, «по­этом для по­этов», для не­мно­гих це­ни­те­лей. (21)Но про­шло всего не­сколь­ко лет, и он путём на­стой­чи­вой ра­бо­ты над собой, над своим по­э­ти­че­ским сти­лем пре­одо­лел сбив­чи­вость и ха­о­тич­ность своей юно­ше­ской ли­те­ра­тур­ной ма­не­ры.

(22)Впро­чем, тот, кто вни­ма­тель­но прочтёт позд­ней­шие стихи Па­стер­на­ка, на­пи­сан­ные им в конце жизни, поймёт, какой был пе­ре­жит им ду­шев­ный подъём. (23)От­то­го, что про­свет­ле­ло его серд­це, и стиль его стал про­светлённым. (24)Но про­свет­ле­ние не зна­чит покой. (25)Покоя поэт не узнал и те­перь. (26)Оста­лась преж­няя не­на­сыт­ность души, страст­но жаж­ду­щей по-но­во­му по­нять и осмыс­лить не­по­сти­жи­мые ра­до­сти, про­ти­во­ре­чия и тра­ге­дии жизни.

(По К. Чу­ков­ско­му)