(1)Путь поэта тер­нист и уха­бист. (2)Его не все­гда по­ни­ма­ют, не все­гда ценят, не все­гда при­ни­ма­ют. (3)Но он несёт свой крест, про­ли­вая свет по­э­зии людям, даря им уте­ше­ние, на­деж­ду, веру в кра­со­ту и добро, ибо по­э­зия  — это не про­сто слова. (4)Это ору­жие, ко­то­рое бо­рет­ся со злом и не­спра­вед­ли­во­стью, ле­кар­ство, ко­то­рое ис­це­ля­ет раны души, хлеб, ко­то­рый пи­та­ет дух. (5)И пока на земле будут жить люди, спо­соб­ные чув­ство­вать, це­нить кра­со­ту и стре­мить­ся к ис­ти­не, по­э­зия не умрёт.

(По Л. Пе­че­неж­ской)

(1)Путь поэта тер­нист и уха­бист. (2)Его не все­гда по­ни­ма­ют, не все­гда ценят, не все­гда при­ни­ма­ют. (3)Но он несёт свой крест, про­ли­вая свет по­э­зии людям, даря им уте­ше­ние, на­деж­ду, веру в кра­со­ту и добро, ибо по­э­зия  — это не про­сто слова. (4)Это ору­жие, ко­то­рое бо­рет­ся со злом и не­спра­вед­ли­во­стью, ле­кар­ство, ко­то­рое ис­це­ля­ет раны души, хлеб, ко­то­рый пи­та­ет дух. (5)И пока на земле будут жить люди, спо­соб­ные чув­ство­вать, це­нить кра­со­ту и стре­мить­ся к ис­ти­не, по­э­зия не умрёт.

(По Л. Пе­че­неж­ской)

(1)Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин про­из­во­дил впе­чат­ле­ние че­ло­ве­ка даже чрез­мер­но здо­ро­во­го: ко­ре­на­стый, ши­ро­ко­пле­чий, он легко под­ни­мал за пе­ред­нюю ножку очень тяжёлое ста­рин­ное крес­ло. (2)Ни гал­стук, ни ин­тел­ли­гент­ский пи­джак не шли к его му­ску­ли­стой фи­гу­ре: в пи­джа­ке он был похож на куз­не­ца, вы­ря­див­ше­го­ся по слу­чаю празд­ни­ка. (3)Лицо у него было ши­ро­кое, глаза узкие, спо­кой­ные, вечно при­щу­рен­ные  — не­уто­ми­мые и хват­кие глаза, впи­ты­вав­шие в себя вся­кую ме­лочь окру­жа­ю­щей жизни. (4)Таким он за­пом­нил­ся мне в пер­вые годы зна­ком­ства, когда я осо­бен­но часто бывал у него. (5)В его ма­лень­кую ра­бо­чую ком­на­ту я все­гда вхо­дил робко, тре­пе­ща от вол­не­ния, так как счи­тал его (и счи­таю сей­час) одним из самых за­ме­ча­тель­ных рус­ских пи­са­те­лей, под­няв­шим­ся в своём бес­смерт­ном «По­един­ке» и в не­сколь­ких дру­гих про­из­ве­де­ни­ях до тех высот ма­стер­ства, изоб­ра­зи­тель­ной мощи и свет­ло­го гу­ман­но­го па­фо­са, какие до­ступ­ны лишь ве­ли­ким та­лан­там.

(6)Но вся моя ро­бость ис­че­за­ла мгно­вен­но, едва толь­ко я вхо­дил к нему в ком­на­ту. (7)Ему до такой сте­пе­ни была не­на­вист­на вся­кая мысль о ли­те­ра­тур­ной иерар­хии, у него было столь­ко живых ин­те­ре­сов, не свя­зан­ных с пи­са­тель­ским цехом, что при каж­дом сви­да­нии с ним мне стран­ным об­ра­зом на­чи­на­ло ка­зать­ся, будто мой лю­би­мый пи­са­тель Куп­рин, толь­ко что за­во­е­вав­ший себе все­рос­сий­скую славу, не имеет ни­че­го об­ще­го с тем Алек­сан­дром Ива­но­ви­чем, ко­то­рый вот сидит у себя в ком­натёнке без пояса, в ли­ня­лой ру­ба­хе, на­де­той прямо на голое тело, мур­лы­чет какую-то сол­дат­скую песню и во­зит­ся со своим за­тей­ли­вым «де­ре­вян­ным аль­бо­мом», ста­ра­ясь во что бы то ни стало сте­реть с него огром­ную чер­ниль­ную кляк­су. (8)Этот Алек­сандр Ива­но­вич стоит как-то в сто­ро­не от своей славы, от всех своих книг, и я, ма­лень­кий, на­чи­на­ю­щий автор, чув­ствую себя с ним очень легко.

(9)Вечно его му­чи­ла жажда ис­сле­до­вать, по­нять, изу­чить, как живут и ра­бо­та­ют люди все­воз­мож­ных про­фес­сий: ин­же­не­ры, фаб­рич­ные, шар­ман­щи­ки, цир­ка­чи, мо­на­хи, бан­ки­ры  — он жаж­дал узнать о них всю под­но­гот­ную, ибо в изу­че­нии рус­ско­го быта не тер­пел ни­ка­кой ди­ле­тант­щи­ны и по­чув­ство­вал бы себя глу­бо­ко не­счаст­ным, если бы вдруг об­на­ру­жи­лось, что ему не­из­вест­на какая-ни­будь бы­то­вая де­таль из жизни, ска­жем, во­до­ла­зов или дон­ских ка­за­ков. (10)Не было такой жерт­вы, ко­то­рой бы он не принёс, чтобы изу­чить дос­ко­наль­нее всю, как те­перь го­во­рит­ся, спе­ци­фи­ку той или дру­гой че­ло­ве­че­ской де­я­тель­но­сти.

(11)Его тре­бо­ва­ния к себе, как пи­са­те­лю-ре­а­ли­сту, изоб­ра­зи­те­лю нра­вов, бук­валь­но не имели гра­ниц. (12)От­то­го-то и про­изо­шло, что с жо­ке­ем он умел вести раз­го­вор, как жокей, с по­ва­ром  — как повар, с мат­ро­сом  — как ста­рый мат­рос. (13)Он по-маль­чи­ше­ски ще­го­лял этой своей мно­го­опыт­но­стью, ки­чил­ся ею перед дру­ги­ми пи­са­те­ля­ми, ибо в том и за­клю­ча­лось его че­сто­лю­бие: знать до­под­лин­но, не из книг, не по слу­хам, те вещи и факты, о ко­то­рых он го­во­рит в своих кни­гах.

(14)У него было обо­ня­ние зве­ри­ное, и в своих рас­ска­зах он ни­ко­гда не за­бы­вал от­ме­чать, что, на­при­мер, лавки тор­го­во­го ряда пах­нут ку­ма­чом, ке­ро­си­ном и кры­са­ми; а мор­ская вода во время при­боя  — ре­зе­дой; а све­жие де­вуш­ки  — ар­бу­зом и пар­ным мо­ло­ком; а белая ака­ция  — кон­фе­та­ми. (15)По части за­па­хов у Куп­ри­на был един­ствен­ный со­пер­ник  — Иван Алек­се­е­вич Бунин, и, когда они схо­ди­лись вдвоём, между ними на­чи­на­лось со­стя­за­ние  — азарт­ная весёлая игра: кто опре­де­лит более точно, чем пах­нет ка­то­ли­че­ский костёл во время пас­халь­ной за­ут­ре­ни, чем пах­нет цир­ко­вая арена, и т. д.

(16)За­ме­ча­тель­ный ху­дож­ник, ма­стер мет­ко­го и ёмкого слова, до­стой­ный уче­ник Льва Тол­сто­го и Че­хо­ва, Куп­рин стал для со­вет­ских людей одним из лю­би­мей­ших рус­ских пи­са­те­лей.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин про­из­во­дил впе­чат­ле­ние че­ло­ве­ка даже чрез­мер­но здо­ро­во­го: ко­ре­на­стый, ши­ро­ко­пле­чий, он легко под­ни­мал за пе­ред­нюю ножку очень тяжёлое ста­рин­ное крес­ло. (2)Ни гал­стук, ни ин­тел­ли­гент­ский пи­джак не шли к его му­ску­ли­стой фи­гу­ре: в пи­джа­ке он был похож на куз­не­ца, вы­ря­див­ше­го­ся по слу­чаю празд­ни­ка. (3)Лицо у него было ши­ро­кое, глаза узкие, спо­кой­ные, вечно при­щу­рен­ные  — не­уто­ми­мые и хват­кие глаза, впи­ты­вав­шие в себя вся­кую ме­лочь окру­жа­ю­щей жизни. (4)Таким он за­пом­нил­ся мне в пер­вые годы зна­ком­ства, когда я осо­бен­но часто бывал у него. (5)В его ма­лень­кую ра­бо­чую ком­на­ту я все­гда вхо­дил робко, тре­пе­ща от вол­не­ния, так как счи­тал его (и счи­таю сей­час) одним из самых за­ме­ча­тель­ных рус­ских пи­са­те­лей, под­няв­шим­ся в своём бес­смерт­ном «По­един­ке» и в не­сколь­ких дру­гих про­из­ве­де­ни­ях до тех высот ма­стер­ства, изоб­ра­зи­тель­ной мощи и свет­ло­го гу­ман­но­го па­фо­са, какие до­ступ­ны лишь ве­ли­ким та­лан­там.

(6)Но вся моя ро­бость ис­че­за­ла мгно­вен­но, едва толь­ко я вхо­дил к нему в ком­на­ту. (7)Ему до такой сте­пе­ни была не­на­вист­на вся­кая мысль о ли­те­ра­тур­ной иерар­хии, у него было столь­ко живых ин­те­ре­сов, не свя­зан­ных с пи­са­тель­ским цехом, что при каж­дом сви­да­нии с ним мне стран­ным об­ра­зом на­чи­на­ло ка­зать­ся, будто мой лю­би­мый пи­са­тель Куп­рин, толь­ко что за­во­е­вав­ший себе все­рос­сий­скую славу, не имеет ни­че­го об­ще­го с тем Алек­сан­дром Ива­но­ви­чем, ко­то­рый вот сидит у себя в ком­натёнке без пояса, в ли­ня­лой ру­ба­хе, на­де­той прямо на голое тело, мур­лы­чет какую-то сол­дат­скую песню и во­зит­ся со своим за­тей­ли­вым «де­ре­вян­ным аль­бо­мом», ста­ра­ясь во что бы то ни стало сте­реть с него огром­ную чер­ниль­ную кляк­су. (8)Этот Алек­сандр Ива­но­вич стоит как-то в сто­ро­не от своей славы, от всех своих книг, и я, ма­лень­кий, на­чи­на­ю­щий автор, чув­ствую себя с ним очень легко.

(9)Вечно его му­чи­ла жажда ис­сле­до­вать, по­нять, изу­чить, как живут и ра­бо­та­ют люди все­воз­мож­ных про­фес­сий: ин­же­не­ры, фаб­рич­ные, шар­ман­щи­ки, цир­ка­чи, мо­на­хи, бан­ки­ры  — он жаж­дал узнать о них всю под­но­гот­ную, ибо в изу­че­нии рус­ско­го быта не тер­пел ни­ка­кой ди­ле­тант­щи­ны и по­чув­ство­вал бы себя глу­бо­ко не­счаст­ным, если бы вдруг об­на­ру­жи­лось, что ему не­из­вест­на какая-ни­будь бы­то­вая де­таль из жизни, ска­жем, во­до­ла­зов или дон­ских ка­за­ков. (10)Не было такой жерт­вы, ко­то­рой бы он не принёс, чтобы изу­чить дос­ко­наль­нее всю, как те­перь го­во­рит­ся, спе­ци­фи­ку той или дру­гой че­ло­ве­че­ской де­я­тель­но­сти.

(11)Его тре­бо­ва­ния к себе, как пи­са­те­лю-ре­а­ли­сту, изоб­ра­зи­те­лю нра­вов, бук­валь­но не имели гра­ниц. (12)От­то­го-то и про­изо­шло, что с жо­ке­ем он умел вести раз­го­вор, как жокей, с по­ва­ром  — как повар, с мат­ро­сом  — как ста­рый мат­рос. (13)Он по-маль­чи­ше­ски ще­го­лял этой своей мно­го­опыт­но­стью, ки­чил­ся ею перед дру­ги­ми пи­са­те­ля­ми, ибо в том и за­клю­ча­лось его че­сто­лю­бие: знать до­под­лин­но, не из книг, не по слу­хам, те вещи и факты, о ко­то­рых он го­во­рит в своих кни­гах.

(14)У него было обо­ня­ние зве­ри­ное, и в своих рас­ска­зах он ни­ко­гда не за­бы­вал от­ме­чать, что, на­при­мер, лавки тор­го­во­го ряда пах­нут ку­ма­чом, ке­ро­си­ном и кры­са­ми; а мор­ская вода во время при­боя  — ре­зе­дой; а све­жие де­вуш­ки  — ар­бу­зом и пар­ным мо­ло­ком; а белая ака­ция  — кон­фе­та­ми. (15)По части за­па­хов у Куп­ри­на был един­ствен­ный со­пер­ник  — Иван Алек­се­е­вич Бунин, и, когда они схо­ди­лись вдвоём, между ними на­чи­на­лось со­стя­за­ние  — азарт­ная весёлая игра: кто опре­де­лит более точно, чем пах­нет ка­то­ли­че­ский костёл во время пас­халь­ной за­ут­ре­ни, чем пах­нет цир­ко­вая арена, и т. д.

(16)За­ме­ча­тель­ный ху­дож­ник, ма­стер мет­ко­го и ёмкого слова, до­стой­ный уче­ник Льва Тол­сто­го и Че­хо­ва, Куп­рин стал для со­вет­ских людей одним из лю­би­мей­ших рус­ских пи­са­те­лей.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин про­из­во­дил впе­чат­ле­ние че­ло­ве­ка даже чрез­мер­но здо­ро­во­го: ко­ре­на­стый, ши­ро­ко­пле­чий, он легко под­ни­мал за пе­ред­нюю ножку очень тяжёлое ста­рин­ное крес­ло. (2)Ни гал­стук, ни ин­тел­ли­гент­ский пи­джак не шли к его му­ску­ли­стой фи­гу­ре: в пи­джа­ке он был похож на куз­не­ца, вы­ря­див­ше­го­ся по слу­чаю празд­ни­ка. (3)Лицо у него было ши­ро­кое, глаза узкие, спо­кой­ные, вечно при­щу­рен­ные  — не­уто­ми­мые и хват­кие глаза, впи­ты­вав­шие в себя вся­кую ме­лочь окру­жа­ю­щей жизни. (4)Таким он за­пом­нил­ся мне в пер­вые годы зна­ком­ства, когда я осо­бен­но часто бывал у него. (5)В его ма­лень­кую ра­бо­чую ком­на­ту я все­гда вхо­дил робко, тре­пе­ща от вол­не­ния, так как счи­тал его (и счи­таю сей­час) одним из самых за­ме­ча­тель­ных рус­ских пи­са­те­лей, под­няв­шим­ся в своём бес­смерт­ном «По­един­ке» и в не­сколь­ких дру­гих про­из­ве­де­ни­ях до тех высот ма­стер­ства, изоб­ра­зи­тель­ной мощи и свет­ло­го гу­ман­но­го па­фо­са, какие до­ступ­ны лишь ве­ли­ким та­лан­там.

(6)Но вся моя ро­бость ис­че­за­ла мгно­вен­но, едва толь­ко я вхо­дил к нему в ком­на­ту. (7)Ему до такой сте­пе­ни была не­на­вист­на вся­кая мысль о ли­те­ра­тур­ной иерар­хии, у него было столь­ко живых ин­те­ре­сов, не свя­зан­ных с пи­са­тель­ским цехом, что при каж­дом сви­да­нии с ним мне стран­ным об­ра­зом на­чи­на­ло ка­зать­ся, будто мой лю­би­мый пи­са­тель Куп­рин, толь­ко что за­во­е­вав­ший себе все­рос­сий­скую славу, не имеет ни­че­го об­ще­го с тем Алек­сан­дром Ива­но­ви­чем, ко­то­рый вот сидит у себя в ком­натёнке без пояса, в ли­ня­лой ру­ба­хе, на­де­той прямо на голое тело, мур­лы­чет какую-то сол­дат­скую песню и во­зит­ся со своим за­тей­ли­вым «де­ре­вян­ным аль­бо­мом», ста­ра­ясь во что бы то ни стало сте­реть с него огром­ную чер­ниль­ную кляк­су. (8)Этот Алек­сандр Ива­но­вич стоит как-то в сто­ро­не от своей славы, от всех своих книг, и я, ма­лень­кий, на­чи­на­ю­щий автор, чув­ствую себя с ним очень легко.

(9)Вечно его му­чи­ла жажда ис­сле­до­вать, по­нять, изу­чить, как живут и ра­бо­та­ют люди все­воз­мож­ных про­фес­сий: ин­же­не­ры, фаб­рич­ные, шар­ман­щи­ки, цир­ка­чи, мо­на­хи, бан­ки­ры  — он жаж­дал узнать о них всю под­но­гот­ную, ибо в изу­че­нии рус­ско­го быта не тер­пел ни­ка­кой ди­ле­тант­щи­ны и по­чув­ство­вал бы себя глу­бо­ко не­счаст­ным, если бы вдруг об­на­ру­жи­лось, что ему не­из­вест­на какая-ни­будь бы­то­вая де­таль из жизни, ска­жем, во­до­ла­зов или дон­ских ка­за­ков. (10)Не было такой жерт­вы, ко­то­рой бы он не принёс, чтобы изу­чить дос­ко­наль­нее всю, как те­перь го­во­рит­ся, спе­ци­фи­ку той или дру­гой че­ло­ве­че­ской де­я­тель­но­сти.

(11)Его тре­бо­ва­ния к себе, как пи­са­те­лю-ре­а­ли­сту, изоб­ра­зи­те­лю нра­вов, бук­валь­но не имели гра­ниц. (12)От­то­го-то и про­изо­шло, что с жо­ке­ем он умел вести раз­го­вор, как жокей, с по­ва­ром  — как повар, с мат­ро­сом  — как ста­рый мат­рос. (13)Он по-маль­чи­ше­ски ще­го­лял этой своей мно­го­опыт­но­стью, ки­чил­ся ею перед дру­ги­ми пи­са­те­ля­ми, ибо в том и за­клю­ча­лось его че­сто­лю­бие: знать до­под­лин­но, не из книг, не по слу­хам, те вещи и факты, о ко­то­рых он го­во­рит в своих кни­гах.

(14)У него было обо­ня­ние зве­ри­ное, и в своих рас­ска­зах он ни­ко­гда не за­бы­вал от­ме­чать, что, на­при­мер, лавки тор­го­во­го ряда пах­нут ку­ма­чом, ке­ро­си­ном и кры­са­ми; а мор­ская вода во время при­боя  — ре­зе­дой; а све­жие де­вуш­ки  — ар­бу­зом и пар­ным мо­ло­ком; а белая ака­ция  — кон­фе­та­ми. (15)По части за­па­хов у Куп­ри­на был един­ствен­ный со­пер­ник  — Иван Алек­се­е­вич Бунин, и, когда они схо­ди­лись вдвоём, между ними на­чи­на­лось со­стя­за­ние  — азарт­ная весёлая игра: кто опре­де­лит более точно, чем пах­нет ка­то­ли­че­ский костёл во время пас­халь­ной за­ут­ре­ни, чем пах­нет цир­ко­вая арена, и т. д.

(16)За­ме­ча­тель­ный ху­дож­ник, ма­стер мет­ко­го и ёмкого слова, до­стой­ный уче­ник Льва Тол­сто­го и Че­хо­ва, Куп­рин стал для со­вет­ских людей одним из лю­би­мей­ших рус­ских пи­са­те­лей.

(По К. Чу­ков­ско­му)