(1)Антон Пав­ло­вич Чехов был одним из самых ду­шев­ных людей, ко­то­рых я когда-либо знал; и я не скажу ни­че­го но­во­го, от­ме­тив, что в нём были видны боль­шой ум и боль­шая ду­хов­ная сила, но, кроме того, в его внеш­но­сти, в ма­не­ре дер­жать себя скво­зи­ло какое-то врождённое бла­го­род­ство, ис­крен­ность, точно он был стран­ным и чуж­дым при­шель­цем в доме ро­ди­те­лей, быть может, и милых (мать Че­хо­ва), но со­всем уже не­за­тей­ли­вых людей. (2)И мне ка­за­лось, что от Че­хо­ва не может укрыть­ся ни ма­лей­шая фальшь и ему не­воз­мож­но со­лгать. (3)Ещё один факт: А. П. Чехов ничто так не любил в че­ло­ве­ке, как та­лант, и людей, об­на­ру­жи­вав­ших хотя бы не­боль­шие блёстки та­лан­та, не стес­ня­ясь, вы­де­лял из среды за­уряд­ной толпы. (4)При всей де­ли­кат­но­сти и мяг­ко­сти пи­са­тель умел спо­кой­но, доб­ро­душ­но, но вме­сте с тем твёрдо ста­вить на своё место за­ры­вав­ших­ся лиц.

(По А. Ла­за­ре­ву-Гру­зин­ско­му)

(1)Антон Пав­ло­вич Чехов был одним из самых ду­шев­ных людей, ко­то­рых я когда-либо знал; и я не скажу ни­че­го но­во­го, от­ме­тив, что в нём были видны боль­шой ум и боль­шая ду­хов­ная сила, но, кроме того, в его внеш­но­сти, в ма­не­ре дер­жать себя скво­зи­ло какое-то врождённое бла­го­род­ство, ис­крен­ность, точно он был стран­ным и чуж­дым при­шель­цем в доме ро­ди­те­лей, быть может, и милых (мать Че­хо­ва), но со­всем уже не­за­тей­ли­вых людей. (2)И мне ка­за­лось, что от Че­хо­ва не может укрыть­ся ни ма­лей­шая фальшь и ему не­воз­мож­но со­лгать. (3)Ещё один факт: А. П. Чехов ничто так не любил в че­ло­ве­ке, как та­лант, и людей, об­на­ру­жи­вав­ших хотя бы не­боль­шие блёстки та­лан­та, не стес­ня­ясь, вы­де­лял из среды за­уряд­ной толпы. (4)При всей де­ли­кат­но­сти и мяг­ко­сти пи­са­тель умел спо­кой­но, доб­ро­душ­но, но вме­сте с тем твёрдо ста­вить на своё место за­ры­вав­ших­ся лиц.

(По А. Ла­за­ре­ву-Гру­зин­ско­му)

(1)Он любил огром­ное.

(2)В огром­ном ка­би­не­те, на огром­ном пись­мен­ном столе сто­я­ла у него огром­ная чер­ниль­ни­ца. (3)Но в чер­ниль­ни­це не было чер­нил. (4)На­прас­но вы со­ва­ли туда огром­ное перо. (5)Чер­ни­ла вы­сох­ли.

(6)Ан­дре­ев ходит по огром­но­му сво­е­му ка­би­не­ту и го­во­рит о мор­ском  — о брам­се­лях, яко­рях, па­ру­сах. (7)Се­год­ня он моряк, мор­ской волк. (8)Даже по­ход­ка стала у него мор­ская. (9)Усы сбрил, шея от­кры­та по-мат­рос­ски. (10)Лицо за­го­ре­лое. (11)На гвоз­де висит мор­ской би­нокль.

(12)Ночь. (13)Че­ты­ре часа. (14)Вы си­ди­те на ди­ва­не и слу­ша­е­те, а он ходит и го­во­рит мо­но­ло­ги. (15)Он все­гда го­во­рит мо­но­ло­ги. (16)Речь его рит­мич­на и те­ку­ча. (17)Ино­гда он оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­ли­ва­ет себе ста­кан креп­чай­ше­го чёрного, хо­лод­но­го чая, вы­пи­ва­ет его зал­пом, ли­хо­ра­доч­но гло­та­ет ка­ра­мель­ку и снова го­во­рит, го­во­рит...

(18)У него длин­ные вол­ни­стые во­ло­сы, не­боль­шая бо­род­ка эс­те­та. (19)На нём бар­хат­ная чёрная курт­ка. (20)Его ка­би­нет пре­об­ражён в ма­стер­скую. (21)Он пло­до­вит, как Ру­бенс: не рас­стаётся с ки­стя­ми весь день. (22)Вы хо­ди­те из ком­на­ты в ком­на­ту, он по­ка­зы­ва­ет вам свои зо­ло­ти­стые, зе­ле­но­ва­то-жёлтые кар­ти­ны. (23)Вот сцена из «Жизни Че­ло­ве­ка». (24)Вот боль­шая ви­зан­тий­ская икона, изоб­ра­жа­ю­щая с на­ив­ным ко­щун­ством Иуду Ис­ка­ри­от­ско­го и Хри­ста. (25)Оба по­хо­жи как близ­не­цы, у обоих над го­ло­ва­ми общий вен­чик.

(26)Увлёкшись какой-ни­будь вещью, Ан­дре­ев может го­во­рить лишь о ней, все преж­ние его увле­че­ния ста­но­вят­ся ему не­на­вист­ны. (27)Когда он иг­ра­ет ху­дож­ни­ка, он за­бы­ва­ет свою преж­нюю роль мо­ря­ка; во­об­ще он ни­ко­гда не воз­вра­ща­ет­ся к своим преж­ним ролям, как бы бли­ста­тель­но они ни были сыг­ра­ны.

(28)Камин у него в ка­би­не­те был ве­ли­чи­ной с во­ро­та, а самый ка­би­нет точно пло­щадь. (29)Его дом в де­рев­не Вам­мель­суу вы­сил­ся над всеми до­ма­ми: каж­дое брев­но сто­пу­до­вое, фун­да­мент  — цик­ло­пи­че­ские гра­нит­ные глыбы.

(30)Помню, не­за­дол­го до войны он по­ка­зал мне чертёж ка­ко­го-то гран­ди­оз­но­го зда­ния.

(31)  — Что это за дом?  — спро­сил я.

(32)  — Это не дом, это стол,  — от­ве­чал Лео­нид Ан­дре­ев.

(33)Ока­за­лось, что он за­ка­зал ар­хи­тек­то­ру Олю про­ект мно­го­этаж­но­го стола: обык­но­вен­ный пись­мен­ный стол был ему тесен и мал. (34)Такое тя­го­те­ние к огром­но­му, ве­ли­ко­леп­но­му, пыш­но­му ска­зы­ва­лось у него на каж­дом шагу. (35)Ги­пер­бо­ли­че­ско­му стилю его книг со­от­вет­ство­вал ги­пер­бо­ли­че­ский стиль его жизни.

(36)Пи­са­нию Лео­нид Ан­дре­ев от­да­вал­ся с такой же чрез­мер­ной стре­ми­тель­но­стью, как и всему осталь­но­му,  — до пол­но­го ис­то­ще­ния сил. (37)Бы­ва­ли ме­ся­цы, когда он ни­че­го не писал, а потом вдруг с не­ве­ро­ят­ной ско­ро­стью про­дик­ту­ет в не­сколь­ко ночей огром­ную тра­ге­дию или по­весть. (38)Ша­га­ет по ковру, пьёт чёрный чай и чётко де­кла­ми­ру­ет; пи­шу­щая ма­шин­ка сту­чит как безум­ная, но всё же еле по­спе­ва­ет за ним.

(39)Он не про­сто со­чи­нял свои пьесы и по­ве­сти  — он был охва­чен ими, как по­жа­ром. (40)Он ста­но­вил­ся на время ма­нья­ком, не видел ни­че­го, кроме них; как бы малы они ни были, он при­да­вал им гран­ди­оз­ные раз­ме­ры, на­сы­щая их ги­гант­ски­ми об­ра­за­ми, ибо в твор­че­стве, как в жизни, был чрез­ме­рен; не­да­ром лю­би­мые слова в его кни­гах  — «огром­ный», «не­обык­но­вен­ный», «чу­до­вищ­ный». (41)Каж­дая тема ста­но­ви­лась у него ко­лос­саль­ной, го­раз­до боль­ше его са­мо­го, и за­сти­ла­ла перед ним всю все­лен­ную.

(42)О нём су­ще­ству­ет столь­ко раз­но­ре­чи­вых суж­де­ний. (43)Одни го­во­ри­ли: он чван­ный. (44)Дру­гие: он душа на­рас­паш­ку. (45)За­бы­ва­ли, что перед ними ху­дож­ник, ко­то­рый носит де­сят­ки личин… (46)Было очень много Ан­дре­евых, и каж­дый был на­сто­я­щий.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Он любил огром­ное.

(2)В огром­ном ка­би­не­те, на огром­ном пись­мен­ном столе сто­я­ла у него огром­ная чер­ниль­ни­ца. (3)Но в чер­ниль­ни­це не было чер­нил. (4)На­прас­но вы со­ва­ли туда огром­ное перо. (5)Чер­ни­ла вы­сох­ли.

(6)Ан­дре­ев ходит по огром­но­му сво­е­му ка­би­не­ту и го­во­рит о мор­ском  — о брам­се­лях, яко­рях, па­ру­сах. (7)Се­год­ня он моряк, мор­ской волк. (8)Даже по­ход­ка стала у него мор­ская. (9)Усы сбрил, шея от­кры­та по-мат­рос­ски. (10)Лицо за­го­ре­лое. (11)На гвоз­де висит мор­ской би­нокль.

(12)Ночь. (13)Че­ты­ре часа. (14)Вы си­ди­те на ди­ва­не и слу­ша­е­те, а он ходит и го­во­рит мо­но­ло­ги. (15)Он все­гда го­во­рит мо­но­ло­ги. (16)Речь его рит­мич­на и те­ку­ча. (17)Ино­гда он оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­ли­ва­ет себе ста­кан креп­чай­ше­го чёрного, хо­лод­но­го чая, вы­пи­ва­ет его зал­пом, ли­хо­ра­доч­но гло­та­ет ка­ра­мель­ку и снова го­во­рит, го­во­рит...

(18)У него длин­ные вол­ни­стые во­ло­сы, не­боль­шая бо­род­ка эс­те­та. (19)На нём бар­хат­ная чёрная курт­ка. (20)Его ка­би­нет пре­об­ражён в ма­стер­скую. (21)Он пло­до­вит, как Ру­бенс: не рас­стаётся с ки­стя­ми весь день. (22)Вы хо­ди­те из ком­на­ты в ком­на­ту, он по­ка­зы­ва­ет вам свои зо­ло­ти­стые, зе­ле­но­ва­то-жёлтые кар­ти­ны. (23)Вот сцена из «Жизни Че­ло­ве­ка». (24)Вот боль­шая ви­зан­тий­ская икона, изоб­ра­жа­ю­щая с на­ив­ным ко­щун­ством Иуду Ис­ка­ри­от­ско­го и Хри­ста. (25)Оба по­хо­жи как близ­не­цы, у обоих над го­ло­ва­ми общий вен­чик.

(26)Увлёкшись какой-ни­будь вещью, Ан­дре­ев может го­во­рить лишь о ней, все преж­ние его увле­че­ния ста­но­вят­ся ему не­на­вист­ны. (27)Когда он иг­ра­ет ху­дож­ни­ка, он за­бы­ва­ет свою преж­нюю роль мо­ря­ка; во­об­ще он ни­ко­гда не воз­вра­ща­ет­ся к своим преж­ним ролям, как бы бли­ста­тель­но они ни были сыг­ра­ны.

(28)Камин у него в ка­би­не­те был ве­ли­чи­ной с во­ро­та, а самый ка­би­нет точно пло­щадь. (29)Его дом в де­рев­не Вам­мель­суу вы­сил­ся над всеми до­ма­ми: каж­дое брев­но сто­пу­до­вое, фун­да­мент  — цик­ло­пи­че­ские гра­нит­ные глыбы.

(30)Помню, не­за­дол­го до войны он по­ка­зал мне чертёж ка­ко­го-то гран­ди­оз­но­го зда­ния.

(31)  — Что это за дом?  — спро­сил я.

(32)  — Это не дом, это стол,  — от­ве­чал Лео­нид Ан­дре­ев.

(33)Ока­за­лось, что он за­ка­зал ар­хи­тек­то­ру Олю про­ект мно­го­этаж­но­го стола: обык­но­вен­ный пись­мен­ный стол был ему тесен и мал. (34)Такое тя­го­те­ние к огром­но­му, ве­ли­ко­леп­но­му, пыш­но­му ска­зы­ва­лось у него на каж­дом шагу. (35)Ги­пер­бо­ли­че­ско­му стилю его книг со­от­вет­ство­вал ги­пер­бо­ли­че­ский стиль его жизни.

(36)Пи­са­нию Лео­нид Ан­дре­ев от­да­вал­ся с такой же чрез­мер­ной стре­ми­тель­но­стью, как и всему осталь­но­му,  — до пол­но­го ис­то­ще­ния сил. (37)Бы­ва­ли ме­ся­цы, когда он ни­че­го не писал, а потом вдруг с не­ве­ро­ят­ной ско­ро­стью про­дик­ту­ет в не­сколь­ко ночей огром­ную тра­ге­дию или по­весть. (38)Ша­га­ет по ковру, пьёт чёрный чай и чётко де­кла­ми­ру­ет; пи­шу­щая ма­шин­ка сту­чит как безум­ная, но всё же еле по­спе­ва­ет за ним.

(39)Он не про­сто со­чи­нял свои пьесы и по­ве­сти  — он был охва­чен ими, как по­жа­ром. (40)Он ста­но­вил­ся на время ма­нья­ком, не видел ни­че­го, кроме них; как бы малы они ни были, он при­да­вал им гран­ди­оз­ные раз­ме­ры, на­сы­щая их ги­гант­ски­ми об­ра­за­ми, ибо в твор­че­стве, как в жизни, был чрез­ме­рен; не­да­ром лю­би­мые слова в его кни­гах  — «огром­ный», «не­обык­но­вен­ный», «чу­до­вищ­ный». (41)Каж­дая тема ста­но­ви­лась у него ко­лос­саль­ной, го­раз­до боль­ше его са­мо­го, и за­сти­ла­ла перед ним всю все­лен­ную.

(42)О нём су­ще­ству­ет столь­ко раз­но­ре­чи­вых суж­де­ний. (43)Одни го­во­ри­ли: он чван­ный. (44)Дру­гие: он душа на­рас­паш­ку. (45)За­бы­ва­ли, что перед ними ху­дож­ник, ко­то­рый носит де­сят­ки личин… (46)Было очень много Ан­дре­евых, и каж­дый был на­сто­я­щий.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Он любил огром­ное.

(2)В огром­ном ка­би­не­те, на огром­ном пись­мен­ном столе сто­я­ла у него огром­ная чер­ниль­ни­ца. (3)Но в чер­ниль­ни­це не было чер­нил. (4)На­прас­но вы со­ва­ли туда огром­ное перо. (5)Чер­ни­ла вы­сох­ли.

(6)Ан­дре­ев ходит по огром­но­му сво­е­му ка­би­не­ту и го­во­рит о мор­ском  — о брам­се­лях, яко­рях, па­ру­сах. (7)Се­год­ня он моряк, мор­ской волк. (8)Даже по­ход­ка стала у него мор­ская. (9)Усы сбрил, шея от­кры­та по-мат­рос­ски. (10)Лицо за­го­ре­лое. (11)На гвоз­де висит мор­ской би­нокль.

(12)Ночь. (13)Че­ты­ре часа. (14)Вы си­ди­те на ди­ва­не и слу­ша­е­те, а он ходит и го­во­рит мо­но­ло­ги. (15)Он все­гда го­во­рит мо­но­ло­ги. (16)Речь его рит­мич­на и те­ку­ча. (17)Ино­гда он оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­ли­ва­ет себе ста­кан креп­чай­ше­го чёрного, хо­лод­но­го чая, вы­пи­ва­ет его зал­пом, ли­хо­ра­доч­но гло­та­ет ка­ра­мель­ку и снова го­во­рит, го­во­рит...

(18)У него длин­ные вол­ни­стые во­ло­сы, не­боль­шая бо­род­ка эс­те­та. (19)На нём бар­хат­ная чёрная курт­ка. (20)Его ка­би­нет пре­об­ражён в ма­стер­скую. (21)Он пло­до­вит, как Ру­бенс: не рас­стаётся с ки­стя­ми весь день. (22)Вы хо­ди­те из ком­на­ты в ком­на­ту, он по­ка­зы­ва­ет вам свои зо­ло­ти­стые, зе­ле­но­ва­то-жёлтые кар­ти­ны. (23)Вот сцена из «Жизни Че­ло­ве­ка». (24)Вот боль­шая ви­зан­тий­ская икона, изоб­ра­жа­ю­щая с на­ив­ным ко­щун­ством Иуду Ис­ка­ри­от­ско­го и Хри­ста. (25)Оба по­хо­жи как близ­не­цы, у обоих над го­ло­ва­ми общий вен­чик.

(26)Увлёкшись какой-ни­будь вещью, Ан­дре­ев может го­во­рить лишь о ней, все преж­ние его увле­че­ния ста­но­вят­ся ему не­на­вист­ны. (27)Когда он иг­ра­ет ху­дож­ни­ка, он за­бы­ва­ет свою преж­нюю роль мо­ря­ка; во­об­ще он ни­ко­гда не воз­вра­ща­ет­ся к своим преж­ним ролям, как бы бли­ста­тель­но они ни были сыг­ра­ны.

(28)Камин у него в ка­би­не­те был ве­ли­чи­ной с во­ро­та, а самый ка­би­нет точно пло­щадь. (29)Его дом в де­рев­не Вам­мель­суу вы­сил­ся над всеми до­ма­ми: каж­дое брев­но сто­пу­до­вое, фун­да­мент  — цик­ло­пи­че­ские гра­нит­ные глыбы.

(30)Помню, не­за­дол­го до войны он по­ка­зал мне чертёж ка­ко­го-то гран­ди­оз­но­го зда­ния.

(31)  — Что это за дом?  — спро­сил я.

(32)  — Это не дом, это стол,  — от­ве­чал Лео­нид Ан­дре­ев.

(33)Ока­за­лось, что он за­ка­зал ар­хи­тек­то­ру Олю про­ект мно­го­этаж­но­го стола: обык­но­вен­ный пись­мен­ный стол был ему тесен и мал. (34)Такое тя­го­те­ние к огром­но­му, ве­ли­ко­леп­но­му, пыш­но­му ска­зы­ва­лось у него на каж­дом шагу. (35)Ги­пер­бо­ли­че­ско­му стилю его книг со­от­вет­ство­вал ги­пер­бо­ли­че­ский стиль его жизни.

(36)Пи­са­нию Лео­нид Ан­дре­ев от­да­вал­ся с такой же чрез­мер­ной стре­ми­тель­но­стью, как и всему осталь­но­му,  — до пол­но­го ис­то­ще­ния сил. (37)Бы­ва­ли ме­ся­цы, когда он ни­че­го не писал, а потом вдруг с не­ве­ро­ят­ной ско­ро­стью про­дик­ту­ет в не­сколь­ко ночей огром­ную тра­ге­дию или по­весть. (38)Ша­га­ет по ковру, пьёт чёрный чай и чётко де­кла­ми­ру­ет; пи­шу­щая ма­шин­ка сту­чит как безум­ная, но всё же еле по­спе­ва­ет за ним.

(39)Он не про­сто со­чи­нял свои пьесы и по­ве­сти  — он был охва­чен ими, как по­жа­ром. (40)Он ста­но­вил­ся на время ма­нья­ком, не видел ни­че­го, кроме них; как бы малы они ни были, он при­да­вал им гран­ди­оз­ные раз­ме­ры, на­сы­щая их ги­гант­ски­ми об­ра­за­ми, ибо в твор­че­стве, как в жизни, был чрез­ме­рен; не­да­ром лю­би­мые слова в его кни­гах  — «огром­ный», «не­обык­но­вен­ный», «чу­до­вищ­ный». (41)Каж­дая тема ста­но­ви­лась у него ко­лос­саль­ной, го­раз­до боль­ше его са­мо­го, и за­сти­ла­ла перед ним всю все­лен­ную.

(42)О нём су­ще­ству­ет столь­ко раз­но­ре­чи­вых суж­де­ний. (43)Одни го­во­ри­ли: он чван­ный. (44)Дру­гие: он душа на­рас­паш­ку. (45)За­бы­ва­ли, что перед ними ху­дож­ник, ко­то­рый носит де­сят­ки личин… (46)Было очень много Ан­дре­евых, и каж­дый был на­сто­я­щий.

(По К. Чу­ков­ско­му)