(1)До­ро­га по­доб­на судь­бе че­ло­ве­че­ской, по­это­му как бессчётно звёзд в небе, так и бессчётно судеб-дорог на земле, и все они раз­ные.

(2)Одна до­ро­га стре­лой пе­ре­се­ка­ет раз­доль­ные поля, спус­ка­ет­ся в глу­бо­кие овра­ги, цепко ка­раб­ка­ет­ся на горки, идёт мимо ча­стых ель­ни­ков и раз­ве­си­стых бе­рез­ня­ков, от де­рев­ни к де­рев­не, сво­ра­чи­ва­ет в боль­шие кра­си­вые го­ро­да, пе­ре­хо­дит из окру­га в округ и при­во­дит в чу­же­даль­ние земли. (3)Если хо­чешь из­ве­дать даль и близь этой до­ро­ги, оставь на время свой край, жи­ли­ще отцов и дедов и иди туда, куда она поведёт тебя, где ты ни­ко­гда не бывал; но, уходя вдаль, не за­бы­вай огля­нуть­ся назад, со­счи­тай и по­чув­ствуй серд­цем вёрсты, остав­лен­ные по­за­ди, осмыс­ли умом свой путь.

(4)Дру­гая до­ро­га, как нить, свя­зы­ва­ет че­ло­ве­ка с че­ло­ве­ком, народ с на­ро­дом, пе­ре­но­сит огонь из од­но­го серд­ца в дру­гое, и, если хо­чешь по­знать эту бла­го­дат­ную до­ро­гу,  — по­лю­би че­ло­ве­ка, жи­ву­ще­го рядом с тобой, не чуж­дай­ся его горя и ра­до­сти.

(По К. Ва­си­ну)

(1)До­ро­га по­доб­на судь­бе че­ло­ве­че­ской, по­это­му как бессчётно звёзд в небе, так и бессчётно судеб-дорог на земле, и все они раз­ные.

(2)Одна до­ро­га стре­лой пе­ре­се­ка­ет раз­доль­ные поля, спус­ка­ет­ся в глу­бо­кие овра­ги, цепко ка­раб­ка­ет­ся на горки, идёт мимо ча­стых ель­ни­ков и раз­ве­си­стых бе­рез­ня­ков, от де­рев­ни к де­рев­не, сво­ра­чи­ва­ет в боль­шие кра­си­вые го­ро­да, пе­ре­хо­дит из окру­га в округ и при­во­дит в чу­же­даль­ние земли. (3)Если хо­чешь из­ве­дать даль и близь этой до­ро­ги, оставь на время свой край, жи­ли­ще отцов и дедов и иди туда, куда она поведёт тебя, где ты ни­ко­гда не бывал; но, уходя вдаль, не за­бы­вай огля­нуть­ся назад, со­счи­тай и по­чув­ствуй серд­цем вёрсты, остав­лен­ные по­за­ди, осмыс­ли умом свой путь.

(4)Дру­гая до­ро­га, как нить, свя­зы­ва­ет че­ло­ве­ка с че­ло­ве­ком, народ с на­ро­дом, пе­ре­но­сит огонь из од­но­го серд­ца в дру­гое, и, если хо­чешь по­знать эту бла­го­дат­ную до­ро­гу,  — по­лю­би че­ло­ве­ка, жи­ву­ще­го рядом с тобой, не чуж­дай­ся его горя и ра­до­сти.

(По К. Ва­си­ну)

(3)Во­об­ще его ре­а­лизм был бур­ным и пла­мен­ным. (4)Спо­кой­ное изоб­ра­же­ние мир­но­го, обы­ва­тель­ско­го житья-бытья ни­ко­гда не при­вле­ка­ло его. (5)Ни­ко­гда не писал он идил­ли­че­ских сце­нок из быта обык­но­вен­ных людей и лю­ди­шек.

(6)Вспом­ни­те его царя Ивана, толь­ко что убив­ше­го сына, и Софью после казни стрель­цов, и того осуждённого на смерть в кар­ти­не «Ни­ко­лай Мир­ли­кий­ский», ко­то­рый вы­тя­нул шею и с су­ма­сшед­шей на­деж­дой гля­дит на при­оста­нов­лен­ную казнь то­ва­ри­ща… (7)Во всех трёх кар­ти­нах ни­че­го за­уряд­но­го, по­все­днев­но­го, мел­ко­го: в них глу­бо­чай­шие пе­ре­жи­ва­ния людей, за­стиг­ну­тых вне­зап­ной ка­та­стро­фой.

(8)И вспом­ни­те лицо ссыль­но­го в кар­ти­не «Не ждали». (9)Ссыль­ный шёл ты­ся­чи вёрст и всё думал, как он войдёт в эту ком­на­ту, где его семья, его мать, и вот он вхо­дит в неё… (10)Толь­ко И. Е. Ре­пи­ну дано изоб­ра­зить, какое у него было в эту един­ствен­ную се­кун­ду лицо, го­то­вое и пла­кать, и сме­ять­ся, лицо, в ко­то­ром мно­же­ство вы­ра­же­ний, и каж­дое до­ве­де­но до пре­де­ла.

(11)И лицо ре­во­лю­ци­о­не­ра, при­го­ворённого к ви­се­ли­це (в кар­ти­не «Отказ от ис­по­ве­ди перед каз­нью»),  — гор­дое лицо че­ло­ве­ка, по­бе­див­ше­го ужас смер­ти, про­ти­во­по­ста­вив­ше­го своим па­ла­чам не­со­кру­ши­мую ду­хов­ную силу.

(12)Все эти ка­та­стро­фи­че­ские, чрез­мер­ные чув­ства – для Ре­пи­на род­ная сти­хия. (13)Лишь та­ко­му ги­ган­ту, как он, было под силу во­пло­тить их в ис­кус­стве.

(14)И, что всего за­ме­ча­тель­нее, он изоб­ра­жал их без вся­ко­го внеш­не­го па­фо­са, без те­ат­раль­ных эф­фек­тов и пре­уве­ли­чен­ных же­стов. (15)Его Софья, на­при­мер, в самый раз­гар ка­та­стро­фы, раз­ру­шив­шей всю её жизнь, про­сто стоит и молча гля­дит перед собой, и всё же в этой обык­но­вен­ней­шей позе  — выс­шее на­пря­же­ние от­ча­я­ния, гнева и та­ко­го пы­ла­ния души, ка­ко­го не по­га­сить даже смер­тью. (16)Она не из­ли­ва­ет­ся в про­кля­тьях, не ме­чет­ся по своей келье-тюрь­ме, она про­сто стоит и мол­чит, и в этой не­на­ви­сти ху­дож­ни­ка к внеш­ним эф­фек­там – на­ци­о­наль­ное ве­ли­чие Ре­пи­на.

(17)Репин не был бы рус­ским ге­ни­ем, если бы даже в изоб­ра­же­нии наи­бо­лее па­те­ти­че­ских чувств не оста­вал­ся пре­дель­но про­стым, чуж­дым вся­кой позе и фразе.

(18)В его кар­ти­не, изоб­ра­жа­ю­щей смерт­ни­ка, ко­то­рый от­ка­зал­ся от ис­по­ве­ди, тоже ни­ка­ко­го те­ат­раль­но­го жеста. (19)Смерт­ник про­сто сидит на койке, за­пах­нув­шись в аре­стант­ский халат, и, чтобы не со­блаз­нить­ся каким-ни­будь на­пы­щен­ным же­стом, Репин спря­тал ему руки в ру­ка­ва, отняв у себя, ка­за­лось бы, наи­бо­лее силь­ное сред­ство для вы­ра­же­ния че­ло­ве­че­ских чувств.

(20)Имен­но бла­го­да­ря та­ко­му от­сут­ствию внеш­них эф­фек­тов эти огром­ные чув­ства вы­ра­же­ны здесь с ис­тин­но ре­пин­ской силой  — чув­ства ис­пе­пе­ля­ю­ще­го пре­зре­ния к врагу и мо­раль­но­го три­ум­фа над смер­тью.

(21)Репин в своей ста­тье о ху­дож­ни­ке В. Се­ро­ве про­слав­лял осо­бый, скры­тый, не­по­каз­ной ге­ро­изм, свой­ствен­ный рус­ской душе. (22)Это ко­рен­ное на­род­ное ка­че­ство, вы­ра­зив­ше­е­ся в рус­ском ис­кус­стве су­ро­вым от­ка­зом от вся­кой на­пы­щен­ной фаль­ши, со­став­ля­ет одну из глав­ней­ших осо­бен­но­стей ре­пин­ской жи­во­пи­си.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(3)Во­об­ще его ре­а­лизм был бур­ным и пла­мен­ным. (4)Спо­кой­ное изоб­ра­же­ние мир­но­го, обы­ва­тель­ско­го житья-бытья ни­ко­гда не при­вле­ка­ло его. (5)Ни­ко­гда не писал он идил­ли­че­ских сце­нок из быта обык­но­вен­ных людей и лю­ди­шек.

(6)Вспом­ни­те его царя Ивана, толь­ко что убив­ше­го сына, и Софью после казни стрель­цов, и того осуждённого на смерть в кар­ти­не «Ни­ко­лай Мир­ли­кий­ский», ко­то­рый вы­тя­нул шею и с су­ма­сшед­шей на­деж­дой гля­дит на при­оста­нов­лен­ную казнь то­ва­ри­ща… (7)Во всех трёх кар­ти­нах ни­че­го за­уряд­но­го, по­все­днев­но­го, мел­ко­го: в них глу­бо­чай­шие пе­ре­жи­ва­ния людей, за­стиг­ну­тых вне­зап­ной ка­та­стро­фой.

(8)И вспом­ни­те лицо ссыль­но­го в кар­ти­не «Не ждали». (9)Ссыль­ный шёл ты­ся­чи вёрст и всё думал, как он войдёт в эту ком­на­ту, где его семья, его мать, и вот он вхо­дит в неё… (10)Толь­ко И. Е. Ре­пи­ну дано изоб­ра­зить, какое у него было в эту един­ствен­ную се­кун­ду лицо, го­то­вое и пла­кать, и сме­ять­ся, лицо, в ко­то­ром мно­же­ство вы­ра­же­ний, и каж­дое до­ве­де­но до пре­де­ла.

(11)И лицо ре­во­лю­ци­о­не­ра, при­го­ворённого к ви­се­ли­це (в кар­ти­не «Отказ от ис­по­ве­ди перед каз­нью»),  — гор­дое лицо че­ло­ве­ка, по­бе­див­ше­го ужас смер­ти, про­ти­во­по­ста­вив­ше­го своим па­ла­чам не­со­кру­ши­мую ду­хов­ную силу.

(12)Все эти ка­та­стро­фи­че­ские, чрез­мер­ные чув­ства – для Ре­пи­на род­ная сти­хия. (13)Лишь та­ко­му ги­ган­ту, как он, было под силу во­пло­тить их в ис­кус­стве.

(14)И, что всего за­ме­ча­тель­нее, он изоб­ра­жал их без вся­ко­го внеш­не­го па­фо­са, без те­ат­раль­ных эф­фек­тов и пре­уве­ли­чен­ных же­стов. (15)Его Софья, на­при­мер, в самый раз­гар ка­та­стро­фы, раз­ру­шив­шей всю её жизнь, про­сто стоит и молча гля­дит перед собой, и всё же в этой обык­но­вен­ней­шей позе  — выс­шее на­пря­же­ние от­ча­я­ния, гнева и та­ко­го пы­ла­ния души, ка­ко­го не по­га­сить даже смер­тью. (16)Она не из­ли­ва­ет­ся в про­кля­тьях, не ме­чет­ся по своей келье-тюрь­ме, она про­сто стоит и мол­чит, и в этой не­на­ви­сти ху­дож­ни­ка к внеш­ним эф­фек­там – на­ци­о­наль­ное ве­ли­чие Ре­пи­на.

(17)Репин не был бы рус­ским ге­ни­ем, если бы даже в изоб­ра­же­нии наи­бо­лее па­те­ти­че­ских чувств не оста­вал­ся пре­дель­но про­стым, чуж­дым вся­кой позе и фразе.

(18)В его кар­ти­не, изоб­ра­жа­ю­щей смерт­ни­ка, ко­то­рый от­ка­зал­ся от ис­по­ве­ди, тоже ни­ка­ко­го те­ат­раль­но­го жеста. (19)Смерт­ник про­сто сидит на койке, за­пах­нув­шись в аре­стант­ский халат, и, чтобы не со­блаз­нить­ся каким-ни­будь на­пы­щен­ным же­стом, Репин спря­тал ему руки в ру­ка­ва, отняв у себя, ка­за­лось бы, наи­бо­лее силь­ное сред­ство для вы­ра­же­ния че­ло­ве­че­ских чувств.

(20)Имен­но бла­го­да­ря та­ко­му от­сут­ствию внеш­них эф­фек­тов эти огром­ные чув­ства вы­ра­же­ны здесь с ис­тин­но ре­пин­ской силой  — чув­ства ис­пе­пе­ля­ю­ще­го пре­зре­ния к врагу и мо­раль­но­го три­ум­фа над смер­тью.

(21)Репин в своей ста­тье о ху­дож­ни­ке В. Се­ро­ве про­слав­лял осо­бый, скры­тый, не­по­каз­ной ге­ро­изм, свой­ствен­ный рус­ской душе. (22)Это ко­рен­ное на­род­ное ка­че­ство, вы­ра­зив­ше­е­ся в рус­ском ис­кус­стве су­ро­вым от­ка­зом от вся­кой на­пы­щен­ной фаль­ши, со­став­ля­ет одну из глав­ней­ших осо­бен­но­стей ре­пин­ской жи­во­пи­си.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(3)Во­об­ще его ре­а­лизм был бур­ным и пла­мен­ным. (4)Спо­кой­ное изоб­ра­же­ние мир­но­го, обы­ва­тель­ско­го житья-бытья ни­ко­гда не при­вле­ка­ло его. (5)Ни­ко­гда не писал он идил­ли­че­ских сце­нок из быта обык­но­вен­ных людей и лю­ди­шек.

(6)Вспом­ни­те его царя Ивана, толь­ко что убив­ше­го сына, и Софью после казни стрель­цов, и того осуждённого на смерть в кар­ти­не «Ни­ко­лай Мир­ли­кий­ский», ко­то­рый вы­тя­нул шею и с су­ма­сшед­шей на­деж­дой гля­дит на при­оста­нов­лен­ную казнь то­ва­ри­ща… (7)Во всех трёх кар­ти­нах ни­че­го за­уряд­но­го, по­все­днев­но­го, мел­ко­го: в них глу­бо­чай­шие пе­ре­жи­ва­ния людей, за­стиг­ну­тых вне­зап­ной ка­та­стро­фой.

(8)И вспом­ни­те лицо ссыль­но­го в кар­ти­не «Не ждали». (9)Ссыль­ный шёл ты­ся­чи вёрст и всё думал, как он войдёт в эту ком­на­ту, где его семья, его мать, и вот он вхо­дит в неё… (10)Толь­ко И. Е. Ре­пи­ну дано изоб­ра­зить, какое у него было в эту един­ствен­ную се­кун­ду лицо, го­то­вое и пла­кать, и сме­ять­ся, лицо, в ко­то­ром мно­же­ство вы­ра­же­ний, и каж­дое до­ве­де­но до пре­де­ла.

(11)И лицо ре­во­лю­ци­о­не­ра, при­го­ворённого к ви­се­ли­це (в кар­ти­не «Отказ от ис­по­ве­ди перед каз­нью»),  — гор­дое лицо че­ло­ве­ка, по­бе­див­ше­го ужас смер­ти, про­ти­во­по­ста­вив­ше­го своим па­ла­чам не­со­кру­ши­мую ду­хов­ную силу.

(12)Все эти ка­та­стро­фи­че­ские, чрез­мер­ные чув­ства – для Ре­пи­на род­ная сти­хия. (13)Лишь та­ко­му ги­ган­ту, как он, было под силу во­пло­тить их в ис­кус­стве.

(14)И, что всего за­ме­ча­тель­нее, он изоб­ра­жал их без вся­ко­го внеш­не­го па­фо­са, без те­ат­раль­ных эф­фек­тов и пре­уве­ли­чен­ных же­стов. (15)Его Софья, на­при­мер, в самый раз­гар ка­та­стро­фы, раз­ру­шив­шей всю её жизнь, про­сто стоит и молча гля­дит перед собой, и всё же в этой обык­но­вен­ней­шей позе  — выс­шее на­пря­же­ние от­ча­я­ния, гнева и та­ко­го пы­ла­ния души, ка­ко­го не по­га­сить даже смер­тью. (16)Она не из­ли­ва­ет­ся в про­кля­тьях, не ме­чет­ся по своей келье-тюрь­ме, она про­сто стоит и мол­чит, и в этой не­на­ви­сти ху­дож­ни­ка к внеш­ним эф­фек­там – на­ци­о­наль­ное ве­ли­чие Ре­пи­на.

(17)Репин не был бы рус­ским ге­ни­ем, если бы даже в изоб­ра­же­нии наи­бо­лее па­те­ти­че­ских чувств не оста­вал­ся пре­дель­но про­стым, чуж­дым вся­кой позе и фразе.

(18)В его кар­ти­не, изоб­ра­жа­ю­щей смерт­ни­ка, ко­то­рый от­ка­зал­ся от ис­по­ве­ди, тоже ни­ка­ко­го те­ат­раль­но­го жеста. (19)Смерт­ник про­сто сидит на койке, за­пах­нув­шись в аре­стант­ский халат, и, чтобы не со­блаз­нить­ся каким-ни­будь на­пы­щен­ным же­стом, Репин спря­тал ему руки в ру­ка­ва, отняв у себя, ка­за­лось бы, наи­бо­лее силь­ное сред­ство для вы­ра­же­ния че­ло­ве­че­ских чувств.

(20)Имен­но бла­го­да­ря та­ко­му от­сут­ствию внеш­них эф­фек­тов эти огром­ные чув­ства вы­ра­же­ны здесь с ис­тин­но ре­пин­ской силой  — чув­ства ис­пе­пе­ля­ю­ще­го пре­зре­ния к врагу и мо­раль­но­го три­ум­фа над смер­тью.

(21)Репин в своей ста­тье о ху­дож­ни­ке В. Се­ро­ве про­слав­лял осо­бый, скры­тый, не­по­каз­ной ге­ро­изм, свой­ствен­ный рус­ской душе. (22)Это ко­рен­ное на­род­ное ка­че­ство, вы­ра­зив­ше­е­ся в рус­ском ис­кус­стве су­ро­вым от­ка­зом от вся­кой на­пы­щен­ной фаль­ши, со­став­ля­ет одну из глав­ней­ших осо­бен­но­стей ре­пин­ской жи­во­пи­си.

(По К. Чу­ков­ско­му)