(1)В жен­ских порт­ре­тах, на­пи­сан­ных Фёдором Ро­ко­то­вым, одним из яр­чай­ших жи­во­пис­цев XVIII сто­ле­тия; все­гда при­сут­ство­ва­ла та­ин­ствен­ность, ко­то­рая про­яв­ля­лась во всём: в по­лу­улыб­ке, в удивлённом взгля­де или в слег­ка при­щу­рен­ных гла­зах. (2)Жен­ские об­ра­зы, тре­пет­ные и пле­ни­тель­ные, от­ра­жа­ют изу­ми­тель­ное ма­стер­ство ху­дож­ни­ка.

(3)С «Порт­ре­та Струй­ской» на зри­те­ля смот­рит изящ­ная жен­щи­на, облачённая в лёгкое серо-се­реб­ри­стое пла­тье. (4)Во­ло­сы жен­щи­ны вы­со­ко взби­ты, их кон­тур слов­но те­ря­ет­ся на дым­ча­том фоне, чу­дес­ный длин­ный локон нис­па­да­ет на грудь; на утончённом овале лица ярко вы­де­ля­ют­ся тёмные мин­да­ле­вид­ные глаза.

(5)Ху­дож­ник со­здал по­э­тич­ный и чуть за­га­доч­ный образ мо­ло­дой жен­щи­ны.

(1)В жен­ских порт­ре­тах, на­пи­сан­ных Фёдором Ро­ко­то­вым, одним из яр­чай­ших жи­во­пис­цев XVIII сто­ле­тия; все­гда при­сут­ство­ва­ла та­ин­ствен­ность, ко­то­рая про­яв­ля­лась во всём: в по­лу­улыб­ке, в удивлённом взгля­де или в слег­ка при­щу­рен­ных гла­зах. (2)Жен­ские об­ра­зы, тре­пет­ные и пле­ни­тель­ные, от­ра­жа­ют изу­ми­тель­ное ма­стер­ство ху­дож­ни­ка.

(3)С «Порт­ре­та Струй­ской» на зри­те­ля смот­рит изящ­ная жен­щи­на, облачённая в лёгкое серо-се­реб­ри­стое пла­тье. (4)Во­ло­сы жен­щи­ны вы­со­ко взби­ты, их кон­тур слов­но те­ря­ет­ся на дым­ча­том фоне, чу­дес­ный длин­ный локон нис­па­да­ет на грудь; на утончённом овале лица ярко вы­де­ля­ют­ся тёмные мин­да­ле­вид­ные глаза.

(5)Ху­дож­ник со­здал по­э­тич­ный и чуть за­га­доч­ный образ мо­ло­дой жен­щи­ны.

(1)Она меч­та­ла, что вый­дет на сцену и про­сто, ясно, без аф­фек­та­ции ре­мес­лен­ни­ков сцены будет го­во­рить пуб­ли­ке слова́ из своей ко­рот­кой ма­лень­кой роли. (2)И, слу­шая её, эта пуб­ли­ка будет ду­мать про себя: «(3)Вот ис­тин­ное ис­кус­ство! (4)Вот как надо изоб­ра­жать жизнь души́ для того, чтобы все по­ни­ма­ли, как живёт душа».

(5)Ей, де­бю­тант­ке, ещё де­воч­ке, ко­то­рая по­ня­тия не имела о толпе, ка­за­лось, что нужно быть толь­ко ис­крен­ней для того, чтобы тро­нуть душу толпы… толь­ко ис­крен­ней!

(6)Де­воч­ка ду­ма­ла, что её роль го­во­рит сама за себя своей про­сто­той и на­ив­но­стью, что ис­тин­но кра­си­вое про­сто и что нужно быть про­стой и вер­ной прав­де, чтобы тро­нуть серд­ца зри­те­лей.

(7)И она была уве­ре­на: она тро­нет их. (8)И её внут­рен­нее чув­ство го­во­ри­ло, что она идёт на боль­шое и важ­ное дело, ибо го­во­рить толпе про­сто и хо­ро­шо о душе́, и о серд­це, и обо всём, чем живут люди,  — это круп­ное и важ­ное, это му­чи­тель­ное и чест­ное дело для того, кто верит в хо­ро­шее и доб­рое.

(9)А она ве­ри­ла, по­то­му что она была мо­ло­да.

(10)И вот она вышла на сцену. (11)За­на­вес взвил­ся, де­бю­тант­ка вста­ла лицом к лицу с пуб­ли­кой, и её охва­тил тре­пет, око­вав хо­ло­дом всё её тело и язык.

(12)Сотни глаз уста­ви­лись на неё, шур­ша­ние кре­сел пре­кра­ти­лось, и в зале во­ца­ри­лась вы­жи­да­ю­щая ти­ши­на,  — ти­ши­на, точно под­сте­ре­гав­шая что-то. (13)Все люди за­молк­ли, по­глощённые одним же­ла­ни­ем  — же­ла­ни­ем слы­шать нечто такое, что ожи­ви­ло бы их, и ка­за­лось, что все они, со­здав эту ти­ши­ну, впали во власть её и омерт­ве­ли в ней.

(14)Не глядя на пуб­ли­ку, де­бю­тант­ка чув­ство­ва­ла сотни глаз, ко­то­рые точно щу­па­ли её, ис­сле­до­ва­ли, сма­ко­ва­ли, и при­кос­но­ве­ние их было хо­лод­но и воз­буж­да­ло страх в серд­це.

(15)А когда она взгля­ну­ла в зал, то уви­да­ла, что все смот­рят на неё с лю­бо­пыт­ством, толь­ко с хо­лод­ным, без­участ­ным лю­бо­пыт­ством людей, жаж­ду­щих раз­вле­че­ния, и боль­ше нет ни­че­го во взгля­де толпы. (16)Нет той ду­хов­ной связи, ко­то­рая долж­на бы быть между тол­пой и тем, кто ве­ща­ет ей прав­ду о жизни серд­ца. (17)Это было страш­но.

(18)Толпа ждала, хо­лод­ная, как все­гда, жад­ная, как все­гда, по­гло­ща­ю­щая своих слуг, как Молох, и рас­пла­чи­ва­ю­ща­я­ся хло­па­ньем в ла­до­ши за сок нер­вов и кровь сер­дец тех людей, ко­то­рые доб­ро­воль­но об­рек­ли себя на му­че­ние слу­жить ей сло­вом. (19)Гро­мад­ное сто­гла­вое жи­вот­ное, толпа мол­ча­ла и скеп­ти­че­ски осмат­ри­ва­ла ма­лень­кую, не­склад­ную, роб­кую фи­гур­ку де­бю­тант­ки. (20)Этим мол­ча­ни­ем толпа как бы го­во­ри­ла: «А ну-ка, чем ты и как по­ще­ко­чешь мои утомлённые нервы?»

(21)Ар­тист, кто бы он ни был,  — раб толпы, если он не гений. (22)И нет для че­ло­ве­ка раб­ства тя­же­лей и му­чи­тель­ней, чем слу­же­ние толпе.

(23)А она капля за кап­лей сосёт его соки, хо­лод­но на­блю­дая, как он утра­чи­ва­ет све­жесть та­лан­та и силу сво­е­го серд­ца. (24)И она всё это по­гло­ща­ет. (25)Она много по­жра­ла, много по­жи­ра­ет, ещё боль­ше пожрёт и всё живёт, как рань­ше, чёрст­вая, гру­бая, вос­пла­ме­ня­ю­ща­я­ся на мо­мент и тот­час же уга­са­ю­щая, живёт хо­лод­ная, серая и скуч­ная, силь­ная, но без­душ­ная, гро­мад­ная, но ум­ствен­но низ­кая...

(26)Стеснённая, сжа­тая, раз­дав­лен­ная тяжёлым мол­ча­ни­ем толпы, де­бю­тант­ка то­роп­ли­во ском­ка­ла свою роль и бро­си­ла её в ску­ча­ю­щее, без­участ­ное лицо зри­тель­но­го зала.

(27)Сидя в своей гримёрной после спек­так­ля, она ры­да­ла, вся со­дро­га­ясь от боли серд­ца, чув­ствуя себя слов­но опо­зо­рен­ной, за­грязнённой сот­ня­ми взгля­дов, не­дав­но щу­пав­ших её... как щу­паль­ца спру­та. (28)Она пла­ка­ла, чув­ствуя себя оскорблённой и уни­жен­ной, а зри­тель­ный зал был уже пуст. (29)Спек­такль за­кон­чил­ся, зри­те­ли по­ки­ну­ли зал и вышли из зда­ния те­ат­ра. (30)И никто из них не знал, что, уходя, оста­вил в ма­лень­ком серд­це ве­ли­кую боль.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий(на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)Она меч­та­ла, что вый­дет на сцену и про­сто, ясно, без аф­фек­та­ции ре­мес­лен­ни­ков сцены будет го­во­рить пуб­ли­ке слова́ из своей ко­рот­кой ма­лень­кой роли. (2)И, слу­шая её, эта пуб­ли­ка будет ду­мать про себя: «(3)Вот ис­тин­ное ис­кус­ство! (4)Вот как надо изоб­ра­жать жизнь души́ для того, чтобы все по­ни­ма­ли, как живёт душа».

(5)Ей, де­бю­тант­ке, ещё де­воч­ке, ко­то­рая по­ня­тия не имела о толпе, ка­за­лось, что нужно быть толь­ко ис­крен­ней для того, чтобы тро­нуть душу толпы… толь­ко ис­крен­ней!

(6)Де­воч­ка ду­ма­ла, что её роль го­во­рит сама за себя своей про­сто­той и на­ив­но­стью, что ис­тин­но кра­си­вое про­сто и что нужно быть про­стой и вер­ной прав­де, чтобы тро­нуть серд­ца зри­те­лей.

(7)И она была уве­ре­на: она тро­нет их. (8)И её внут­рен­нее чув­ство го­во­ри­ло, что она идёт на боль­шое и важ­ное дело, ибо го­во­рить толпе про­сто и хо­ро­шо о душе́, и о серд­це, и обо всём, чем живут люди,  — это круп­ное и важ­ное, это му­чи­тель­ное и чест­ное дело для того, кто верит в хо­ро­шее и доб­рое.

(9)А она ве­ри­ла, по­то­му что она была мо­ло­да.

(10)И вот она вышла на сцену. (11)За­на­вес взвил­ся, де­бю­тант­ка вста­ла лицом к лицу с пуб­ли­кой, и её охва­тил тре­пет, око­вав хо­ло­дом всё её тело и язык.

(12)Сотни глаз уста­ви­лись на неё, шур­ша­ние кре­сел пре­кра­ти­лось, и в зале во­ца­ри­лась вы­жи­да­ю­щая ти­ши­на,  — ти­ши­на, точно под­сте­ре­гав­шая что-то. (13)Все люди за­молк­ли, по­глощённые одним же­ла­ни­ем  — же­ла­ни­ем слы­шать нечто такое, что ожи­ви­ло бы их, и ка­за­лось, что все они, со­здав эту ти­ши­ну, впали во власть её и омерт­ве­ли в ней.

(14)Не глядя на пуб­ли­ку, де­бю­тант­ка чув­ство­ва­ла сотни глаз, ко­то­рые точно щу­па­ли её, ис­сле­до­ва­ли, сма­ко­ва­ли, и при­кос­но­ве­ние их было хо­лод­но и воз­буж­да­ло страх в серд­це.

(15)А когда она взгля­ну­ла в зал, то уви­да­ла, что все смот­рят на неё с лю­бо­пыт­ством, толь­ко с хо­лод­ным, без­участ­ным лю­бо­пыт­ством людей, жаж­ду­щих раз­вле­че­ния, и боль­ше нет ни­че­го во взгля­де толпы. (16)Нет той ду­хов­ной связи, ко­то­рая долж­на бы быть между тол­пой и тем, кто ве­ща­ет ей прав­ду о жизни серд­ца. (17)Это было страш­но.

(18)Толпа ждала, хо­лод­ная, как все­гда, жад­ная, как все­гда, по­гло­ща­ю­щая своих слуг, как Молох, и рас­пла­чи­ва­ю­ща­я­ся хло­па­ньем в ла­до­ши за сок нер­вов и кровь сер­дец тех людей, ко­то­рые доб­ро­воль­но об­рек­ли себя на му­че­ние слу­жить ей сло­вом. (19)Гро­мад­ное сто­гла­вое жи­вот­ное, толпа мол­ча­ла и скеп­ти­че­ски осмат­ри­ва­ла ма­лень­кую, не­склад­ную, роб­кую фи­гур­ку де­бю­тант­ки. (20)Этим мол­ча­ни­ем толпа как бы го­во­ри­ла: «А ну-ка, чем ты и как по­ще­ко­чешь мои утомлённые нервы?»

(21)Ар­тист, кто бы он ни был,  — раб толпы, если он не гений. (22)И нет для че­ло­ве­ка раб­ства тя­же­лей и му­чи­тель­ней, чем слу­же­ние толпе.

(23)А она капля за кап­лей сосёт его соки, хо­лод­но на­блю­дая, как он утра­чи­ва­ет све­жесть та­лан­та и силу сво­е­го серд­ца. (24)И она всё это по­гло­ща­ет. (25)Она много по­жра­ла, много по­жи­ра­ет, ещё боль­ше пожрёт и всё живёт, как рань­ше, чёрст­вая, гру­бая, вос­пла­ме­ня­ю­ща­я­ся на мо­мент и тот­час же уга­са­ю­щая, живёт хо­лод­ная, серая и скуч­ная, силь­ная, но без­душ­ная, гро­мад­ная, но ум­ствен­но низ­кая...

(26)Стеснённая, сжа­тая, раз­дав­лен­ная тяжёлым мол­ча­ни­ем толпы, де­бю­тант­ка то­роп­ли­во ском­ка­ла свою роль и бро­си­ла её в ску­ча­ю­щее, без­участ­ное лицо зри­тель­но­го зала.

(27)Сидя в своей гримёрной после спек­так­ля, она ры­да­ла, вся со­дро­га­ясь от боли серд­ца, чув­ствуя себя слов­но опо­зо­рен­ной, за­грязнённой сот­ня­ми взгля­дов, не­дав­но щу­пав­ших её... как щу­паль­ца спру­та. (28)Она пла­ка­ла, чув­ствуя себя оскорблённой и уни­жен­ной, а зри­тель­ный зал был уже пуст. (29)Спек­такль за­кон­чил­ся, зри­те­ли по­ки­ну­ли зал и вышли из зда­ния те­ат­ра. (30)И никто из них не знал, что, уходя, оста­вил в ма­лень­ком серд­це ве­ли­кую боль.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий(на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.

(1)Она меч­та­ла, что вый­дет на сцену и про­сто, ясно, без аф­фек­та­ции ре­мес­лен­ни­ков сцены будет го­во­рить пуб­ли­ке слова́ из своей ко­рот­кой ма­лень­кой роли. (2)И, слу­шая её, эта пуб­ли­ка будет ду­мать про себя: «(3)Вот ис­тин­ное ис­кус­ство! (4)Вот как надо изоб­ра­жать жизнь души́ для того, чтобы все по­ни­ма­ли, как живёт душа».

(5)Ей, де­бю­тант­ке, ещё де­воч­ке, ко­то­рая по­ня­тия не имела о толпе, ка­за­лось, что нужно быть толь­ко ис­крен­ней для того, чтобы тро­нуть душу толпы… толь­ко ис­крен­ней!

(6)Де­воч­ка ду­ма­ла, что её роль го­во­рит сама за себя своей про­сто­той и на­ив­но­стью, что ис­тин­но кра­си­вое про­сто и что нужно быть про­стой и вер­ной прав­де, чтобы тро­нуть серд­ца зри­те­лей.

(7)И она была уве­ре­на: она тро­нет их. (8)И её внут­рен­нее чув­ство го­во­ри­ло, что она идёт на боль­шое и важ­ное дело, ибо го­во­рить толпе про­сто и хо­ро­шо о душе́, и о серд­це, и обо всём, чем живут люди,  — это круп­ное и важ­ное, это му­чи­тель­ное и чест­ное дело для того, кто верит в хо­ро­шее и доб­рое.

(9)А она ве­ри­ла, по­то­му что она была мо­ло­да.

(10)И вот она вышла на сцену. (11)За­на­вес взвил­ся, де­бю­тант­ка вста­ла лицом к лицу с пуб­ли­кой, и её охва­тил тре­пет, око­вав хо­ло­дом всё её тело и язык.

(12)Сотни глаз уста­ви­лись на неё, шур­ша­ние кре­сел пре­кра­ти­лось, и в зале во­ца­ри­лась вы­жи­да­ю­щая ти­ши­на,  — ти­ши­на, точно под­сте­ре­гав­шая что-то. (13)Все люди за­молк­ли, по­глощённые одним же­ла­ни­ем  — же­ла­ни­ем слы­шать нечто такое, что ожи­ви­ло бы их, и ка­за­лось, что все они, со­здав эту ти­ши­ну, впали во власть её и омерт­ве­ли в ней.

(14)Не глядя на пуб­ли­ку, де­бю­тант­ка чув­ство­ва­ла сотни глаз, ко­то­рые точно щу­па­ли её, ис­сле­до­ва­ли, сма­ко­ва­ли, и при­кос­но­ве­ние их было хо­лод­но и воз­буж­да­ло страх в серд­це.

(15)А когда она взгля­ну­ла в зал, то уви­да­ла, что все смот­рят на неё с лю­бо­пыт­ством, толь­ко с хо­лод­ным, без­участ­ным лю­бо­пыт­ством людей, жаж­ду­щих раз­вле­че­ния, и боль­ше нет ни­че­го во взгля­де толпы. (16)Нет той ду­хов­ной связи, ко­то­рая долж­на бы быть между тол­пой и тем, кто ве­ща­ет ей прав­ду о жизни серд­ца. (17)Это было страш­но.

(18)Толпа ждала, хо­лод­ная, как все­гда, жад­ная, как все­гда, по­гло­ща­ю­щая своих слуг, как Молох, и рас­пла­чи­ва­ю­ща­я­ся хло­па­ньем в ла­до­ши за сок нер­вов и кровь сер­дец тех людей, ко­то­рые доб­ро­воль­но об­рек­ли себя на му­че­ние слу­жить ей сло­вом. (19)Гро­мад­ное сто­гла­вое жи­вот­ное, толпа мол­ча­ла и скеп­ти­че­ски осмат­ри­ва­ла ма­лень­кую, не­склад­ную, роб­кую фи­гур­ку де­бю­тант­ки. (20)Этим мол­ча­ни­ем толпа как бы го­во­ри­ла: «А ну-ка, чем ты и как по­ще­ко­чешь мои утомлённые нервы?»

(21)Ар­тист, кто бы он ни был,  — раб толпы, если он не гений. (22)И нет для че­ло­ве­ка раб­ства тя­же­лей и му­чи­тель­ней, чем слу­же­ние толпе.

(23)А она капля за кап­лей сосёт его соки, хо­лод­но на­блю­дая, как он утра­чи­ва­ет све­жесть та­лан­та и силу сво­е­го серд­ца. (24)И она всё это по­гло­ща­ет. (25)Она много по­жра­ла, много по­жи­ра­ет, ещё боль­ше пожрёт и всё живёт, как рань­ше, чёрст­вая, гру­бая, вос­пла­ме­ня­ю­ща­я­ся на мо­мент и тот­час же уга­са­ю­щая, живёт хо­лод­ная, серая и скуч­ная, силь­ная, но без­душ­ная, гро­мад­ная, но ум­ствен­но низ­кая...

(26)Стеснённая, сжа­тая, раз­дав­лен­ная тяжёлым мол­ча­ни­ем толпы, де­бю­тант­ка то­роп­ли­во ском­ка­ла свою роль и бро­си­ла её в ску­ча­ю­щее, без­участ­ное лицо зри­тель­но­го зала.

(27)Сидя в своей гримёрной после спек­так­ля, она ры­да­ла, вся со­дро­га­ясь от боли серд­ца, чув­ствуя себя слов­но опо­зо­рен­ной, за­грязнённой сот­ня­ми взгля­дов, не­дав­но щу­пав­ших её... как щу­паль­ца спру­та. (28)Она пла­ка­ла, чув­ствуя себя оскорблённой и уни­жен­ной, а зри­тель­ный зал был уже пуст. (29)Спек­такль за­кон­чил­ся, зри­те­ли по­ки­ну­ли зал и вышли из зда­ния те­ат­ра. (30)И никто из них не знал, что, уходя, оста­вил в ма­лень­ком серд­це ве­ли­кую боль.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий(на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.