(1)Для нас Ва­си­лий Дмит­ри­е­вич По­ле­нов пре­жде всего автор «Мос­ков­ско­го дво­ри­ка», «Ба­буш­ки­но­го сада», «У ворот усадь­бы», где чув­ству­ют­ся мяг­кие эле­ги­че­ские ноты, где есть ощу­ще­ние ухо­дя­щей в про­шлое ста­ри­ны.

(2)Имен­но «Мос­ков­ским дво­ри­ком» В. По­ле­нов де­бю­ти­ро­вал на вы­став­ке пе­ре­движ­ни­ков.

(3)Пред­по­ла­га­ют, что од­на­ж­ды, по­се­лив­шись в Труб­ни­ков­ском пе­ре­ул­ке, Ва­си­лий Дмит­ри­е­вич из окна уви­дел свой «Мос­ков­ский дво­рик». (4)Ка­за­лось бы, что в нём осо­бен­но­го? (5)Куры ко­па­ют­ся в земле. (6)Ло­шадь при­уны­ла возле своей те­ле­ги. (7)Ре­бя­тиш­ки иг­ра­ют на ро­маш­ко­вой лу­жай­ке. (8)Жен­щи­на несёт воду в ведре. (9)По­ло­щет­ся в воз­ду­хе мокрое бельё; де­ре­вья, змей­ка троп­ки, са­ра­юш­ки… (10)Всё обык­но­вен­но. (11)Но эту обыч­ную кар­ти­ну уви­де­ли глаза ху­дож­ни­ка, на­смот­рев­ши­е­ся на кровь и ужасы войны, вдо­воль на­лю­бо­вав­ши­е­ся еги­пет­ски­ми пи­ра­ми­да­ми и двор­ца­ми с гон­до­ла­ми в Ве­не­ции. (12)Серд­це его уви­де­ло. (13)И дво­рик оза­рил­ся вдруг таким све­том ра­до­сти, таким чув­ством любви и бла­жен­ства, что ма­лень­кий ку­со­чек мос­ков­ской земли сде­лал­ся бес­ко­неч­ной по­э­мой. (14)В обык­но­вен­ном узна­но не­обык­но­вен­ное, в обыч­ном  — оча­ро­ва­ние род­но­го края. (15)Дво­рик стал при­зна­ни­ем в любви. (16)Любви к Ро­ди­не.

(17)Сам В. Д. По­ле­нов на­зы­вал себя пред­ста­ви­те­лем пей­заж­но-⁠бы­то­во­го жанра. (18)Со­гла­сить­ся с этим труд­но. (19)Он объ­яс­ня­ет­ся в любви своей земле, сво­е­му краю не­спо­кой­но, пылко, об­жи­га­ю­ще. (20)Разве не ро­ман­тич­на «Осень в Аб­рам­це­ве»  — «Фе­дюш­ки­но вос­по­ми­на­ние», кар­ти­на-па­мять о сыне? (21)Она во­бра­ла в себя зо­ву­щую те­мень, яркую алость и успо­ка­и­ва­ю­щую жел­тиз­ну. (22)От­све­ты этой буй­ной па­лит­ры ткут в воде бо­га­тый ковёр… (23)Из хо­ло­пье­го цар­ства В. По­ле­нов ухо­дит в мяг­кий, пре­крас­ный, воз­вы­ша­ю­щий мир при­ро­ды. (24)Ры­же­ва­то-дым­ча­тые ку­сти­ки в кар­ти­не «Ран­ний снег» усе­лись на снегу, слов­но зайцы, по­ло­са уга­са­ю­ще­го осен­не­го пла­ме­ни от­де­ля­ет белую пе­ле­ну от реки. (25)А над всем этим  — яркое небо, уже подёрнув­ше­е­ся ту­ма­ном,  — неж­ная пе­ре­ход­ная пора.

(26)На тёмной глади «За­рос­ше­го пруда» бу­ро­ва­то-крас­ные и зелёные ли­стья кув­шин­ки, пят­ныш­ки лилий. (27)Вре­мен­ный тупик, за­стой и ожи­да­ние бли­зя­щей­ся грозы: что-то про­изойдёт, слу­чит­ся… (28)А когда об­жи­га­ешь­ся чер­вон­ным зо­ло­том и про­ры­ва­ю­щим­ся зелёным буй­ством «Зо­ло­той осени», не­воль­но ду­ма­ешь: че­ло­ве­ку, столь прон­зи­тель­но ощу­щав­ше­му при­ро­ду, труд­но было жить, не захлёбы­ва­ясь той боль­шой ра­до­стью, ко­то­рую она ему да­ри­ла.

(29)Од­на­ж­ды, вер­нув­шись в оче­ред­ной раз из за­гра­нич­ной по­езд­ки, В. Д. По­ле­нов по­ссо­рил­ся со В. В. Ста­со­вым: тому вдруг по­ка­за­лось, что жи­во­пись у В. По­ле­но­ва какая-то не­рус­ская. (30)И во­об­ще, жить бы ему за гра­ни­цей. (31)А он всей душой толь­ко и тя­нул­ся к Рос­сии: «…прямо подло жить в Ев­ро­пе, когда в Рос­сии надо ра­бо­тать… Чув­ствую себя… без почвы, без смыс­ла…».

(По В. Ли­па­то­ву)

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(3)  — Ну какая же это верба, юноша?  — го­во­рил он, про­смат­ри­вая ра­бо­ту уче­ни­ка.  — (4)Не зна­е­те  — по­смот­ри­те. (5)Де­сять раз по­смот­ри­те, потом ри­суй­те. (6)Надо знать при­ро­ду как свои пять паль­цев, чтобы пи­сать пей­за­жи. (7)Верь­те толь­ко своим гла­зам, а не вы­ду­мы­вай­те при­ро­ду!

(8)Потом под­хо­дил к дру­го­му этюду и взды­хал:

(9)  — Тут всё пра­виль­но: и ветки, и почки, и мо­ло­дые по­бе­ги. (10)Но разве же это жи­во­пись? (11)Это ри­су­нок для бо­та­ни­че­ско­го ат­ла­са, а не жи­во­пись. (12)По­то­му что мало знать при­ро­ду, надо при­ро­ду чув­ство­вать. (13)Разве вы не за­ме­ти­ли, как пе­чаль­но скло­ня­ет ива к воде свои гиб­кие ветви? (14)А как ве­се­ло иг­ра­ют вес­ной на берёзе серёжки! (15)Они так и све­тят­ся в лучах сол­ныш­ка, ко­то­рое ещё толь­ко на­чи­на­ет при­гре­вать. (16)А вы, хоть вы и смот­ре­ли на при­ро­ду, глав­но­го-то и не уви­де­ли. (17)Не тро­ну­ла вас она. (18)Но если при­ро­ду пи­сать с вол­не­ни­ем, с чув­ством, то кар­ти­на ваша взвол­ну­ет и зри­те­ля. (19)А так её  — у купца в пе­ред­ней и то по­ве­сить нель­зя, не то что в кар­тин­ной га­ле­рее.

(20)Каж­дый год, едва за­кан­чи­ва­лись за­ня­тия в учи­ли­ще, от­прав­лял­ся ху­дож­ник «на на­ту­ру»  — с глазу на глаз бе­се­до­вать с по­ля­ми, ро­ща­ми, пе­ре­лес­ка­ми. (21)В 1871 году, ещё до при­хо­да весны, уехал Сав­ра­сов из сто­ли­цы. (22)И вот он на Волге, в Ко­стро­ме. (23)Все­гда был ему по душе этот ста­рин­ный рус­ский город. (24)В цен­тре  — вы­со­кая ка­лан­ча да ка­мен­ные ряды, в ко­то­рых тор­гу­ют мясом, мо­ло­ком, пря­ни­ка­ми. (25)А за ними  — по при­гор­кам, по овра­гам  — ле­пит­ся серая от вре­ме­ни, де­ре­вян­ная Ко­стро­ма  — на­сто­я­щая боль­шая де­рев­ня. (26)Идёшь от Волги, под­ни­ма­ешь­ся в гору; плывёт в воз­ду­хе далёкий звон ко­ло­ко­лов Ипа­тьев­ско­го мо­на­сты­ря. (27)Тихо здесь после Моск­вы, и так легко, так сво­бод­но ды­шит­ся!

(28)Ху­дож­ник снял ком­нат­ку в ме­зо­ни­не боль­шо­го де­ре­вен­ско­го дома. (29)Но пер­вые дни, даже не­де­ли, ра­бо­та не кле­и­лась. (30)Стоял у окош­ка, смот­рел на занесённые сне­гом избы, на ветхую ка­мен­ную цер­ков­ку, на хму­рое небо да уз­ло­ва­тые голые берёзы с чёрными про­шло­год­ни­ми гнёздами. (31)Ничто не тро­га­ло в этом пей­за­же серд­ца ху­дож­ни­ка. (32)На­де­вал са­по­ги, долго шёл по по­бу­рев­шей от грязи до­ро­ге, при­смат­ри­вал­ся, при­слу­ши­вал­ся, но весна не при­хо­ди­ла. (33)Воз­вра­ща­ясь в дом, он пе­чаль­но взды­хал, жа­лу­ясь хо­зяй­ке:

(34)  — Да­ле­ко ещё до весны, Дарья Пет­ров­на. (35)Ой, далёконь­ко...

(36)Но весна при­ш­ла, как она при­хо­дит все­гда,  — не­ожи­дан­но, сразу. (37)Од­на­ж­ды утром раз­бу­ди­ли ху­дож­ни­ка не­уго­мон­ные пти­чьи крики. (38)Он гля­нул в окош­ко и рас­сме­ял­ся, как ребёнок, по­то­му что за окном го­лу­бе­ло небо. (39)На­ско­ро на­ки­нув халат, Сав­ра­сов на­стежь рас­пах­нул створ­ки окна. (40)Рез­кий холод во­рвал­ся в ком­на­ту, но ху­дож­ник не за­ме­чал этого. (41)Вот оно! (42)На­ча­лось!.. (43)Роб­кий луч солн­ца про­ло­жил по сне­гам го­лу­бые тени, снег стал рых­лым, по­ри­стым, слов­но вата, ма­лень­ки­ми зер­каль­ца­ми за­бле­сте­ли пер­вые лу­жи­цы. (44)Но глав­ное  — птицы! (45)С ли­ку­ю­щим прон­зи­тель­ным кри­ком, ста­я­ми и в оди­ноч­ку, они кру­жи­лись в про­зрач­ном ве­сен­нем воз­ду­хе, и уны­лые чёрные гнёзда ожили: во­круг них хло­по­чут уже, кри­чат и ра­ду­ют­ся при­ле­тев­шие из-за моря дол­го­ждан­ные гости.

(46)Шаги за­скри­пе­ли по лест­ни­це, от­кры­лась дверь, и в ком­на­ту за­гля­ну­ла хо­зяй­ка. (47)Уви­дев от­кры­тое окно, она по­тя­ну­лась его за­крыть, но Сав­ра­сов оста­но­вил её.

(48)  — Кон­дра­тьич, а Кон­дра­тьич! (49)Чай бу­дешь пить? (50)Я са­мо­вар вски­пя­ти­ла.

(51)  — Потом, потом, хо­зя­юш­ка. (52)Не до того мне сей­час! (53)Грачи при­ле­те­ли!  — ото­звал­ся он, взвол­но­ван­ный.

(54)Схва­тив па­лит­ру, так и не за­хлоп­нув окна, ху­дож­ник стал при­стра­и­вать­ся на под­окон­ни­ке со своей ра­бо­той. (55)На­пе­вая, на­бра­сы­вал на белом хол­сте со­гре­тые пер­вым лучом весны де­ре­вья, и по­чер­нев­шие избы, и ма­лень­кую цер­ков­ку.

(56)По­че­му же так долго не мог взять­ся ху­дож­ник  — при­знан­ный ма­стер пей­за­жа  — за кисти и крас­ки? (57)Чего он ждал, чего ему не хва­та­ло? (58)Он ждал и нашёл на­ко­нец такой мо­мент, когда в при­ро­де вдруг всё стало ме­нять­ся. (59)Те­перь он мог по­ка­зать при­ро­ду в дви­же­нии. (60)«Грачи при­ле­те­ли!»  — так ска­за­лось, так и на­звал он свою кар­ти­ну, став­шую впо­след­ствии зна­ме­ни­той. (61)В этой кар­ти­не он вы­ра­зил всё, что то­ми­ло его, чего ожи­дал он с таким не­тер­пе­ни­ем,  — пер­вое ду­но­ве­ние весны.

(По О.М. Ту­бе­ров­ской*.)

*Ту­бе­ров­ская Ольга Ми­хай­лов­на (род. в 1940 г.) - со­вет­ский пи­са­тель, ис­кус­ство­вед, автор книги «В го­стях у кар­тин».

(5)Я вышел из рубки на крыло мо­сти­ка. (6)Ветер, дождь и ночь сразу стали гром­ки­ми. (7)Я под­нял к гла­зам би­нокль. (8)В стёклах за­ко­лы­ха­лись белые над­строй­ки теп­ло­хо­да, спа­са­тель­ные вель­бо­ты, тёмные от дождя чехлы и птицы  — рас­пушённые вет­ром мок­рые ко­моч­ки. (9)Они ме­та­лись между ан­тен­на­ми и пы­та­лись спря­тать­ся от ветра за тру­бой.

(10)Па­лу­бу на­ше­го теп­ло­хо­да вы­бра­ли эти ма­лень­кие бес­страш­ные птицы в ка­че­стве вре­мен­но­го при­ста­ни­ща в своём дол­гом пути на юг. (11)Ко­неч­но, вспом­нил­ся Сав­ра­сов: грачи, весна, ещё лежит снег, а де­ре­вья просну­лись. (12)И всё во­об­ще вспом­ни­лось, что бы­ва­ет во­круг нас и что бы­ва­ет внут­ри наших душ, когда при­хо­дит рус­ская весна и при­ле­та­ют грачи и сквор­цы. (13)Это не опи­шешь. (14)Это воз­вра­ща­ет в дет­ство. (15)И это свя­за­но не толь­ко с ра­до­стью от про­буж­де­ния при­ро­ды, но и с глу­бо­ким ощу­ще­ни­ем ро­ди­ны, Рос­сии.

(16)И пус­кай ру­га­ют наших рус­ских ху­дож­ни­ков за ста­ро­мод­ность и ли­те­ра­тур­ность сю­же­тов. (17)3а име­на­ми Сав­ра­со­ва, Ле­ви­та­на, Се­ро­ва, Ко­ро­ви­на, Ку­сто­ди­е­ва скры­ва­ет­ся не толь­ко веч­ная в ис­кус­стве ра­дость жизни. (18)Скры­ва­ет­ся имен­но рус­ская ра­дость, со всей её неж­но­стью, скром­но­стью и глу­би­ной. (19)И как про­ста рус­ская песня, так про­ста жи­во­пись.

(20)И в наш слож­ный век, когда ис­кус­ство мира му­чи­тель­но ищет общие ис­ти­ны, когда за­пу­тан­ность жизни вы­зы­ва­ет не­об­хо­ди­мость слож­ней­ше­го ана­ли­за пси­хи­ки от­дель­но­го че­ло­ве­ка и слож­ней­ше­го ана­ли­за жизни об­ще­ства,  — в наш век ху­дож­ни­кам тем более не сле­ду­ет за­бы­вать об одной про­стой функ­ции ис­кус­ства  — бу­дить и осве­щать в со­пле­мен­ни­ке чув­ство ро­ди­ны.

(21)Пус­кай наших пей­за­жи­стов не знает за­гра­ни­ца. (22)Чтобы не про­хо­дить мимо Се­ро­ва, надо быть рус­ским. (23)Ис­кус­ство тогда ис­кус­ство, когда оно вы­зы­ва­ет в че­ло­ве­ке ощу­ще­ние пусть мимолётного, но сча­стья. (24)А мы устро­е­ны так, что самое прон­зи­тель­ное сча­стье воз­ни­ка­ет в нас тогда, когда мы ощу­ща­ем лю­бовь к Рос­сии. (25)Я не знаю, есть ли у дру­гих наций такая не­рас­тор­жи­мая связь между эс­те­ти­че­ским ощу­ще­ни­ем и ощу­ще­ни­ем ро­ди­ны...

(По В. Ко­нец­ко­му)

(9)Вася, не пе­ре­ста­вая иг­рать, го­во­рил: «(10)Эту му­зы­ку на­пи­сал че­ло­век, ко­то­ро­го ли­ши­ли са­мо­го до­ро­го­го. (11)Если у че­ло­ве­ка нет ма­те­ри, нет отца, но есть ро­ди­на, он ещё не си­ро­та. (12)Всё про­хо­дит: лю­бовь, со­жа­ле­ние о ней, го­речь утрат, даже боль от ран,  — но ни­ко­гда не про­хо­дит и не гас­нет тоска по ро­ди­не. (13)Эту му­зы­ку на­пи­сал мой зем­ляк Огин­ский. (14)На­пи­сал на гра­ни­це, про­ща­ясь с ро­ди­ной. (15)Он по­сы­лал ей по­след­ний при­вет. (16)Давно уже нет ком­по­зи­то­ра на свете, но боль его, тоска его, лю­бовь к род­ной земле, ко­то­рую никто не может от­нять, жива до сих пор».

(17)«Спа­си­бо вам, дя­день­ка»,  — про­шеп­тал я. (18)«За что, маль­чик?»  — (19)«3а то, что я не си­ро­та». (20)Вос­тор­жен­ны­ми сле­за­ми бла­го­да­рил я Васю, этот мир ноч­ной, спя­щее село, а также спя­щий за ним лес. (21)В эти ми­ну­ты не было для меня зла. (22)Мир был добр и оди­нок так же, как я. (23)Во мне зву­ча­ла му­зы­ка о не­ис­тре­би­мой любви к ро­ди­не! (24)Ени­сей, не спя­щий даже ночью, мол­ча­ли­вое село за моей спи­ной, куз­не­чик, из по­след­них сил ра­бо­та­ю­щий на­пе­ре­кор осени в кра­пи­ве, от­ли­ва­ю­щей ме­тал­лом,  — это была моя ро­ди­на.

(25)...Про­шло много лет. (26)И вот од­на­ж­ды в конце войны я стоял возле пушек в раз­ру­шен­ном поль­ском го­ро­де. (27)Кру­гом пахло гарью, пылью. (28)И вдруг в доме, рас­по­ло­жен­ном через улицу от меня, раз­да­лись звуки ор­га­на. (29)Эта му­зы­ка раз­бе­ре­ди­ла вос­по­ми­на­ния. (30)Когда-то мне хо­те­лось уме­реть от не­по­нят­ной пе­ча­ли и вос­тор­га после того, как я по­слу­шал по­ло­нез Огин­ско­го. (31)Но те­перь та же му­зы­ка, ко­то­рую я слу­шал в дет­стве, пре­ло­ми­лась во мне и за­ка­ме­не­ла, осо­бен­но та её часть, от ко­то­рой я пла­кал когда-то. (32)Му­зы­ка так же, как и в ту далёкую ночь, хва­та­ла за горло, но не вы­жи­ма­ла слёз, не про­рас­та­ла жа­ло­стью. (33)Она звала куда-то, за­став­ля­ла что-ни­будь де­лать, чтобы по­тух­ли эти по­жа­ры, чтобы люди не юти­лись в го­ря­щих раз­ва­ли­нах, чтобы небо не под­бра­сы­ва­ло взры­ва­ми. (34)Му­зы­ка власт­во­ва­ла над оце­пе­нев­шим от горя го­ро­дом, та самая му­зы­ка, ко­то­рую, как вздох своей земли, хра­нил в серд­це че­ло­век, ни­ко­гда не ви­дав­ший ро­ди­ны и всю жизнь тос­ко­вав­ший о ней.

(По В. Аста­фье­ву*)

* Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924—2001), вы­да­ю­щий­ся рус­ский про­за­ик. Важ­ней­шие темы твор­че­ства  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.