(1)Я за­ста­ла Моск­ву в самое луч­шее её время. (2)Белые дома с их дво­ра­ми и са­да­ми уто­па­ли в мо­ло­дой зе­ле­ни и цве­ту­щей си­ре­ни. (3)Какой уди­ви­тель­ный и не­по­нят­ный кон­траст пред­став­ля­ют две сто­ли­цы одной и той же им­пе­рии на рас­сто­я­нии не­сколь­ких часов же­лез­но­до­рож­ной езды друг от друга, в ко­то­рых всё до такой сте­пе­ни раз­лич­но, что, по­ки­дая Пе­тер­бург и при­ез­жая в Моск­ву, можно по­ду­мать, что пе­ре­но­сишь­ся на дру­гую пла­не­ту! (4)Улицы и зда­ния, небо и кли­мат, люди и нравы  — одним сло­вом, всё не­по­хо­же в этих двух сто­ли­цах, со­здан­ных твор­че­ским духом од­но­го на­ро­да. (5)Это не­раз­ре­ши­мая за­гад­ка... (6)В Москве под ясным небом и среди весёлой при­ро­ды ка­жет­ся, что ини­ци­а­ти­ва че­ло­ве­ка во всех об­ла­стях раз­ви­ва­лась на пол­ном про­сто­ре: улицы вьют­ся не­пра­виль­но и без вся­кой сим­мет­рии среди групп домов са­мо­го раз­но­об­раз­но­го стиля, скры­тых в тени боль­ших, ши­ро­ко рас­ки­нув­ших­ся садов; жи­во­пис­ные укло­ны почвы, не­ров­но­сти ко­то­рой ни­ко­гда не были сгла­же­ны ис­кус­ством че­ло­ве­ка, со­зда­ют в самой се­ре­ди­не го­ро­да не­ожи­дан­ные ку­соч­ки пей­за­жей, воз­глав­ля­е­мых церк­ва­ми самых фан­та­сти­че­ских форм, ко­то­рые одни в Рос­сии со­хра­ня­ют тра­ди­ции и вос­по­ми­на­ния про­шло­го. (7)На­сколь­ко здесь душа чув­ству­ет себя сво­бод­ней, чем в пыш­ной Се­вер­ной Паль­ми­ре, с её низ­ким свин­цо­вым небом, с ров­ной бо­ло­ти­стой поч­вой, ко­то­рая всюду выдаёт себя и ото­всю­ду вы­гля­ды­ва­ет, не­смот­ря на рос­кошь и ве­ли­ко­ле­пие её за­ме­ча­тель­ных по­стро­ек и ве­ли­че­ствен­ных зда­ний, её хо­ро­шо вы­мо­щен­ных, пра­виль­но рас­пла­ни­ро­ван­ных улиц, всего этого це­ло­го, ды­ша­ще­го по­ряд­ком и не­умо­ли­мой дис­ци­пли­ной...

(8)В этих двух столь раз­лич­ных те­ат­раль­ных по­ста­нов­ках столь же раз­лич­ны и люди, ожив­ля­ю­щие сцену: в Пе­тер­бур­ге все  — либо во­ен­ные, либо чи­нов­ни­ки, а цвет об­ще­ства  — при­двор­ные во­ен­ные и при­двор­ные чи­нов­ни­ки, все носят мун­дир, все стес­не­ны и все куда-то спе­шат, кому-то хотят услу­жить, кому-то под­чи­не­ны. (9)Москва, на­о­бо­рот, город ве­ли­чай­шей сво­бо­ды, без­ала­бер­но­сти; здесь не стес­ня­ют­ся, любя свои удоб­ства. (10)Это про­яв­ля­ет­ся во всём: в пест­ро­те толпы, в ко­стю­мах самых раз­но­об­раз­ных фа­со­нов и цве­тов, в уста­ре­лых дам­ских модах, в при­чуд­ли­вой и свое­об­раз­ной упряж­ке эки­па­жей, в улич­ном шуме и дви­же­нии. (11)Здесь ви­дишь, как на каж­дом шагу со­при­ка­са­ют­ся, стал­ки­ва­ют­ся и ужи­ва­ют­ся между собой Ев­ро­па и Азия, ци­ви­ли­за­ция и вар­вар­ство, про­шед­шее и на­сто­я­щее и об­ра­зу­ют не­раз­рыв­ное со­че­та­ние, глав­ной свя­зью ко­то­ро­го слу­жит бес­печ­ность и ве­ли­чай­шее доб­ро­ду­шие этого су­ет­ли­во­го и празд­но­го на­се­ле­ния. (12)Москва  — город пол­ней­ше­го до­су­га. (13)Здесь каж­дый живёт для себя, со­глас­но сво­е­му удоб­ству, здесь мысль не тя­нет­ся к един­ствен­но­му цен­тру  — ко двору, как в Пе­тер­бур­ге... (14)Эта сво­бо­да мысли и нрав­ствен­ная не­при­нуждённость, гос­под­ству­ю­щие в Москве, со­зда­ют в ней ат­мо­сфе­ру, го­раз­до более бла­го­при­ят­ную для рас­цве­та мысли и ума. (15)Здесь встре­ча­ешь целую пле­я­ду из­вест­ных людей: пи­са­те­лей Хо­мя­ко­ва, бра­тьев Ки­ри­ев­ских, Са­ма­ри­на, Сер­гея Ак­са­ко­ва и двух его сы­но­вей  — Кон­стан­ти­на и Ивана, По­го­ди­на; эт­но­гра­фа Сне­гирёва, ко­то­рый имел лю­без­ность со­про­вож­дать меня в ка­че­стве экс­кур­со­во­да при по­се­ще­нии со­бо­ров, Ору­жей­ной па­ла­ты, Пат­ри­ар­шей риз­ни­цы и двор­ца и рас­ска­зы­вать обо всём уви­ден­ном там...

(16)В Москве я оста­ви­ла за собой весну и при­вез­ла от­ту­да им­пе­ра­три­це целый ящик лан­ды­шей и си­ре­ни. (17)В Цар­ском я за­ста­ла почти зиму, ле­дя­ной воз­дух, дожди и снег...

(По А. Тют­че­вой)

— (1)Как же, Мар­сель знаю... (2)Мне Мар­сель тя­же­лее дался. (3)Я там во­семь ме­ся­цев слу­жил чер­но­ра­бо­чим, по­ез­да раз­гру­жал. (4)Ну и за­ня­тие, я вам скажу...

(5)Нас на «Мар­се­ле-то­вар­ном» целая ар­тель по­до­бра­лась рус­ских. (6)Офи­це­ры и су­дей­ские, быв­шие учи­те­ля, сту­ден­ты... (7)Н-н-да... (8)Не­ма­ло я на своей спине раз­но­го добра пе­ре­тас­кал... (9)Один вечер вы­дал­ся у нас у всех осо­бен­ный.

(10)Пол­ков­ник за­ку­рил, по­пра­вил на паль­це боль­шой пер­стень с пе­чат­кою.

— (11)Дело это было вес­ной, на Страст­ной не­де­ле, в самое для на­ше­го брата на чуж­би­не труд­ное время, по­то­му, зна­е­те, вос­по­ми­на­ния одо­ле­ва­ют... и берёзки наши рас­пус­ка­ю­щи­е­ся, раз­лив, ку­ли­чи, пасхи, и сама весна рус­ская, ве­сен­ний воз­дух... здесь же воз­дух, может быть, ещё слаже и неж­нее с моря, и само море в эти дни осо­бен­но си­ре­не­вое, и когда ночью над ним белые и го­лу­бые огни сияют, то, ко­неч­но, кра­со­та за­ме­ча­тель­ная, но не то... (12)Хо­ро­шо-с, вот мы все эти «быв­шие-то» и ра­бо­та­ем, как все­гда, мешки с зер­ном тас­ка­ем: взва­лишь на спину, еле ды­шишь и по тро­поч­ке зна­ко­мой, со­гнув­шись в три по­ги­бе­ли, бе­жишь, чтобы от ноши своей из­ба­вить­ся. (13)Го­во­рит контр-мэтр, фран­цуз: «Хо­ти­те, рус­ские, в Рос­сии по­бы­вать?» (14)«То есть, как это в Рос­сии, когда здесь ваша Фран­ция?» (15)«Она хоть и наша, а всё-таки тут и Рос­сия есть. Идите-ка, смот­ри­те».

(16)Ну, ра­зу­ме­ет­ся, все рус­ские по­бро­са­ли ра­бо­ту, за ним идут. (17)Он на за­пас­ные пути, там то­вар­ные ва­го­ны, целый поезд, толь­ко что пришёл из порта.

(18)От­во­ри­ли пер­вый вагон  — как все­гда, мешки. (19)Контр-мэтр велел один снять и раз­вя­зал. (20)«Вот она и есть,  — го­во­рит,  — ваша Рос­сия. Это пше­ни­ца рус­ская».

(21)Рус­ская... (22)Как сей­час помню, ве­че­ре­ло.

(23)Звёздоч­ки уж по­ка­за­лись пер­вые. (24)Па­ро­во­зы кое-где по­сви­сты­ва­ют, на море си­ре­на воет, а вдруг сразу так тихо стало, наши все об­сту­пи­ли... все к зерну тя­нут­ся... (25)А кто на ко­лен­ки стал, руки в мешок за­пус­ка­ет, гла­дит... (26)И мол­чим все. (27)Шапки по­сни­ма­ли, толь­ко зёрныш­ко всё лас­ка­ем, с руки на руку пе­ре­сы­па­ем. (28)Тёплое, ян­тар­ное зерно. (29)Тут казак один ку­бан­ский прямо на­земь ки­нул­ся, носом в пше­ни­цу в эту уткнул­ся, у са­мо­го на гла­зах слёзы, всё дышит, ню­ха­ет  — не на­ню­ха­ет­ся... (30)«Гос­по­ди,  — за­кри­чал,  — Мати Божия, да то ж зерно наше, ку­бан­ское...» (31)И даже голос пе­ре­хва­ти­ло. (32)Ну, зна­е­те, долго так во­круг сто­я­ли, народ бы­ва­лый, тёртый, мало чего не ви­де­ли, да, а тут... всё что-то глаза ути­ра­ли.

(33)Пол­ков­ник оста­но­вил­ся, по­мол­чал.

— (34)Потом мы пше­нич­ку эту нашу ра­сей­скую на себе тас­ка­ли. (35)Но и тас­кать легче было. (36)Вот вам и за­гвозд­ка. (37)Вес всё тот же, а бе­жишь и зна­ешь: это наша, ро­ди­мая... (38)И сколь­ко на­тер­пе­лись на род­ной земле, и сколь­ко гнева, не­на­ви­сти в серд­це, а тут вот всё ото­шло, на душе стало по­лег­че...

(39)Я во­об­ще вам скажу, я тогда этот слу­чай понял не со­всем спро­ста  — да и не я один. (40)Ну, что осо­бен­но­го? (41)По­нят­ное дело, в Мар­сель рус­скую пше­ни­цу во­зи­ли, и как нам не на­ткнуть­ся на неё? (42)Всё-таки же по­ка­за­лось это доб­рой ве­стью. (43)Точно бы и нас вот, вовсе уж за­бро­шен­ных, осе­нил кры­лом Ангел Гос­по­день. (44)«Бог дал жизнь, Бог даст и хлеб»  — и пред­ставь­те, ведь не­дол­го мы с той Пасхи про­мы­та­ри­лись на этой ка­тор­ге. (45)Оно и сей­час не­лег­ко, ну, кое-куда раз­бре­лись, кое-как при­стра­и­ва­ем­ся, кто чем... (46)И даже дети наши учат­ся. (47)Вот-с... а Мар­сель... (48)Нет, Бог с ним.

(По Б. Зай­це­ву)

(7) Фаль­ко­не был поражён за­мыс­лом им­пе­ра­три­цы. (8)Эта вла­сти­тель­ни­ца знает, чего хочет! (9)Те­перь и скуль­птор по­ни­мал, что его за­мы­сел был вовсе не хорош. (10)Может, в каком-ни­будь ев­ро­пей­ском го­ро­де зе­ва­ки и при­шли бы в вос­торг от такой идеи, но не в бур­ном, ди­на­мич­ном, не­пред­ска­зу­е­мом Пе­тер­бур­ге. (11)Здесь всё огром­ное, шум­ное и гран­ди­оз­ное, как сти­хии при­ро­ды. (12)Ко­неч­но, Ека­те­ри­на права: Пётр был дерз­ким ре­фор­ма­то­ром, об­ла­дал же­лез­ной волей, по­стро­ил не толь­ко этот город, но и под­нял всю стра­ну. (13 Од­на­ко как изоб­ра­зить это?..

(14)Ночью Фаль­ко­не проснул­ся от того, что огром­ная белая луна за­гля­ды­ва­ла в окно. (15)Он забыл задёрнуть и шторы, и полог кро­ва­ти. (16)В во­об­ра­же­нии снова ожила при­зрач­ная кар­ти­на: мо­гу­чий всад­ник под­ни­ма­ет на дыбы гро­мад­но­го коня. (17)Вот так когда-то Пётр Ве­ли­кий под­нял на дыбы всю ста­рую Русь. (18)Вот таким его и надо из­ва­ять  — в еди­ном по­ры­ве, еди­ном дви­же­нии. (19)И пусть царь не дер­жит ни­ка­ко­го жезла  — на­про­тив, пусть огром­ная и мощ­ная рука Петра за­щит­ни­ка при­кры­ва­ет город от всех на­па­стей.

(20)А по­ста­мент?.. (21)Фаль­ко­не слов­но про­зрел: ни­ка­ких ко­лонн! (22)По­ста­мен­том дол­жен быть огром­ней­шая глыба, ведь само имя «Пётр» в пе­ре­во­де с гре­че­ско­го озна­ча­ет «ка­мень». (23)И ка­мень этот дол­жен быть похож на вер­ши­ну скалы или на гре­бень мо­гу­чей нев­ской волны.

(24)Вско­ре нашли мощ­ный, гру­бый, пол­ный при­род­ной силы гра­нит в де­рев­не Кон­ная Лахта под Пе­тер­бур­гом. (25)Осе­нью 1768 года кре­стья­нин Семён Виш­ня­ков со­об­щил, что в окрест­но­стях де­рев­ни лежит гра­нит­ная глыба, на ко­то­рую, по пре­да­нию, во вре­ме­на Се­вер­ной войны под­ни­мал­ся сам Пётр Ве­ли­кий, чтобы осмот­реть мест­ность. (26)Не­ожи­дан­но на­ча­лась гроза, в ка­мен­ную скалу уда­ри­ла мол­ния. (27)Од­на­ко го­су­дарь не по­стра­дал. (28)С тех пор глыбу и ве­ли­ча­ют «Гром-ка­мень».

(29)Го­су­да­ры­ня при­ш­ла в вос­торг, уви­дев го­то­вый па­мят­ник. (30)Ма­стер вир­ту­оз­но пре­одо­лел все тех­ни­че­ские слож­но­сти: его конь, под­няв­ший­ся на дыбы, имел всего две точки опоры, а осталь­ные скуль­птор провёл через хвост коня и змею, ко­то­рую конь топ­чет. (31)Такое ре­ше­ние было новым, уни­каль­ным.

(32)А брон­зо­вый всад­ник, ко­то­ро­го, с лёгкой руки А. С. Пуш­ки­на, стали на­зы­вать «Мед­ным», стоит, воз­вы­ша­ясь над своим ве­ли­ким го­ро­дом. (33)Одни счи­та­ют его ви­но­ва­тым в бедах Пе­тер­бур­га. (34)Дру­гие верят: он за­щит­ник го­ро­да. (35)Но все схо­дят­ся в одном: пока стоит над Невой Мед­ный всад­ник, Пе­тер­бург будет жить. (36)Не­да­ром же мо­ну­мент не эва­ку­и­ро­ва­ли из го­ро­да даже во время Ве­ли­кой Оте­че­ствен­ной войны. (37)Вме­сте с жи­те­ля­ми Ле­нин­гра­да он пе­ре­жил бло­ка­ду. (38)Когда па­мят­ник осво­бо­ди­ли от укры­вав­ших его меш­ков с пес­ком, на камне уви­де­ли на­ри­со­ван­ную мелом ме­даль «За обо­ро­ну Ле­нин­гра­да». (39)Ве­ли­кий Пётр за­щи­щал свой ве­ли­кий город.

(По Е. Ко­ро­ви­ной)

(5)Страст­ная лю­бовь к мно­го­люд­ству со­хра­ни­лась у Че­хо­ва до конца его дней. (6)Уже в по­след­ней ста­дии ча­хот­ки, когда он при­е­хал на ко­рот­кое время в Моск­ву, к нему на квар­ти­ру стало сте­кать­ся так много на­ро­ду, что с утра до ночи не было ни ми­ну­ты сво­бод­ной.

(7)Без этой его фе­но­ме­наль­ной об­щи­тель­но­сти, без этой по­сто­ян­ной охоты об­щать­ся с любым че­ло­ве­ком, без этого жгу­че­го его ин­те­ре­са к био­гра­фи­ям, нра­вам, раз­го­во­рам, про­фес­си­ям сотен и тысяч людей он, ко­неч­но, ни­ко­гда не со­здал бы той гран­ди­оз­ной эн­цик­ло­пе­дии рус­ско­го быта вось­ми­де­ся­тых и де­вя­но­стых годов, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся мел­ки­ми рас­ска­за­ми Че­хо­ва. (8)Если бы из всех этих мел­ких рас­ска­зов, из мно­го­том­но­го со­бра­ния его со­чи­не­ний вдруг каким-ни­будь чудом на мос­ков­скую улицу хлы­ну­ли все люди, изоб­ражённые там, про­изо­шла бы ужас­ная свал­ка, ибо столь гу­сто­го мно­го­люд­ства не могла бы вме­стить и самая ши­ро­кая пло­щадь.

(9)Не ве­рит­ся, что все эти толпы людей, ки­ша­щие в че­хов­ских кни­гах, со­зда­ны одним че­ло­ве­ком, что толь­ко два глаза, а не ты­ся­ча глаз с такою не­че­ло­ве­че­ской зор­ко­стью под­смот­ре­ли, за­пом­ни­ли и за­пе­чат­ле­ли навек всё это мно­же­ство же­стов, по­хо­док, улы­бок, фи­зио­но­мий, одежд и что не ты­ся­ча сер­дец, а всего лишь одно вме­сти­ло в себе боли и ра­до­сти этой гро­ма­ды людей.

(10)И как ве­се­ло ему было с лю­дь­ми! (11)С теми, кого он любил. (12)А по­лю­бить­ся ему было не­труд­но, так как, хотя он был че­ло­век бес­по­щад­но на­смеш­ли­вый и каж­до­го, ка­за­лось бы, видел на­сквозь, он при пер­вом зна­ком­стве с лю­дь­ми почти все­гда от­но­сил­ся к ним с пол­ной до­вер­чи­во­стью, и так не­ис­то­щи­ма была его ду­шев­ная щед­рость, что мно­гих людей он был готов на­де­лять бо­гат­ства­ми своей соб­ствен­ной лич­но­сти.

(13)Всех изум­ля­ла тогда имен­но эта сво­бо­да и лёгкость, с ко­то­рой бью­щая в нём через край мо­гу­чая энер­гия твор­че­ства во­пло­ща­лась в не­смет­ное ко­ли­че­ство бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ных рас­ска­зов. (14)С самой ран­ней юно­сти, лет де­сять-две­на­дцать под­ряд, Чехов ра­бо­тал, как фаб­ри­ка, не зная ни ми­ну­ты про­стоя, вы­бра­сы­вая горы про­дук­ции, и, хотя среди этой про­дук­ции на пер­вых порах было не­ма­лое ко­ли­че­ство брака, в ско­ром вре­ме­ни Чехов, ни­сколь­ко не сни­жая своих тем­пов, стал вы­пус­кать, как будто по кон­вей­е­ру, бес­пе­ре­бой­но, один за дру­гим, целые де­сят­ки ше­дев­ров, на­пи­сан­ных с такой вир­ту­оз­но­стью, что иному по­на­до­би­лось бы на каж­дый из них никак не мень­ше по­лу­го­да ра­бо­ты. (15)А он со­зда­вал их без на­ту­ги, чуть ли не еже­днев­но, один за дру­гим.

(16)Через столь­ко ми­ро­вых ка­та­строф, через три войны, через три ре­во­лю­ции про­шла эта юмо­ри­сти­ка Че­хо­ва. (17)Сколь­ко царств ру­ши­лось во­круг, сколь­ко от­гре­ме­ло зна­ме­ни­тых имён, сколь­ко по­за­бы­то про­слав­лен­ных книг, сколь­ко сме­ни­лось ли­те­ра­тур­ных те­че­ний и мод, а эти че­хов­ские од­но­днев­ки как ни в чём не бы­ва­ло живут и живут до сих пор.

(По К. Чу­ков­ско­му)

мно­го­ты­сяч­ная че­ло­ве­че­ская га­ле­рея: порт­ре­ты, лица, ха­рак­те­ры, судь­бы. (3)Чехов сумел ге­ни­аль­но оче­ло­ве­чить даже Каш­тан­ку, «по­месь таксы с двор­няж­кой», и уве­ко­ве­чить её. (4)Его пер­со­на­жи с нами с са­мо­го дет­ства, иные стали на­ри­ца­тель­ны­ми, а их фразы  — рас­хо­жи­ми: Вань­ка Жуков, на­пи­сав­ший горь­кое пись­мо «на де­рев­ню де­душ­ке»; унтер При­ши­бе­ев; «зло­умыш­лен­ник», от­вин­чи­вав­ший гайки с рель­сов для ры­бо­лов­ных гру­зил; «Анна на шее»…

(5)Не ве­рит­ся, что все эти толпы людей, ки­ша­щие в че­хов­ских кни­гах, со­зда­ны одним че­ло­ве­ком, что толь­ко два глаза, а не ты­ся­ча глаз с такой не­че­ло­ве­че­ской зор­ко­стью под­смот­ре­ли, за­пом­ни­ли и за­пе­чат­ле­ли навек всё это мно­же­ство же­стов, по­хо­док, улы­бок, фи­зио­но­мий, одежд, по­ступ­ков, ха­рак­те­ров и что не ты­ся­ча сер­дец, а всего лишь одно вме­сти­ло в себе боли и ра­до­сти этой гро­ма­ды людей.

(6)И как ве­се­ло Че­хо­ву было с лю­дь­ми, ко­то­рых он любил! (7)А по­лю­бить­ся ему было не­труд­но, так как, хотя он был бес­по­щад­но на­смеш­лив и каж­до­го, ка­за­лось бы, видел на­сквозь, он при пер­вом зна­ком­стве с че­ло­ве­ком почти все­гда от­но­сил­ся к нему с пол­ной до­вер­чи­во­стью, и так не­ис­то­щи­ма была его ду­шев­ная щед­рость, что мно­гих людей он был готов на­де­лять бо­гат­ства­ми своей соб­ствен­ной лич­но­сти. (8)И по­то­му в его пись­мах мы так часто чи­та­ем: «слав­ный малый», «душа-че­ло­век», «ве­ли­ко­леп­ный па­рень», «сим­па­тич­ный малый и пре­крас­ный та­лант», «милый че­ло­ве­чи­на, тёплый», «семья ве­ли­ко­леп­ная, тёплая, и я к ней силь­но при­вя­зал­ся», «чуд­ное, в выс­шей сте­пе­ни доб­рое и крот­кое со­зда­ние», «она так же хо­ро­ша, как и её бра­тья, ко­то­рые по­ло­жи­тель­но оча­ро­ва­ли меня», «че­ло­ве­чи­на хо­ро­ший и не без та­лан­та», «такая сим­па­тич­ная жен­щи­на, каких мало»…

(9)Не­обык­но­вен­но ско­рый на зна­ком­ства и друж­бу, Чехов в пер­вые же годы своей жизни в Москве пе­ре­зна­ко­мил­ся бук­валь­но со всею Моск­вой, со всеми сло­я­ми мос­ков­ско­го об­ще­ства, а за­од­но изу­чил и Баб­ки­но, и Чи­ки­но, и Вос­кре­сенск, и Зве­ни­го­род, и с ги­гант­ским ап­пе­ти­том гло­тал все впе­чат­ле­ния окру­жа­ю­щей жизни.

(10)И по­это­му в мо­ло­дых его пись­мах мы по­сто­ян­но чи­та­ем: «был сей­час на скач­ках…», «хожу в гости к мо­на­хам…», «уеду на стек­лян­ный завод…», «буду всё лето кру­жить­ся по Укра­и­не и на манер Ноздрёва ез­дить по яр­мар­кам…», «пел с двумя опер­ны­ми ба­са­ми…», «бываю в ка­ме­ре ми­ро­во­го судьи…», «видел, как в бит­ком на­би­той би­льярд­ной два жу­ли­ка от­лич­но иг­ра­ли в би­льярд…»…

(11)Без этой его фе­но­ме­наль­ной об­щи­тель­но­сти, без этой по­сто­ян­ной охоты об­щать­ся с любым че­ло­ве­ком, без этого жгу­че­го его ин­те­ре­са к био­гра­фи­ям, нра­вам, раз­го­во­рам, про­фес­си­ям сотен и тысяч людей он, ко­неч­но, ни­ко­гда не со­здал бы той гран­ди­оз­ной эн­цик­ло­пе­дии рус­ско­го быта вось­ми­де­ся­тых и де­вя­но­стых годов, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся рас­ска­за­ми Че­хо­ва.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(3)Во­об­ще его ре­а­лизм был бур­ным и пла­мен­ным. (4)Спо­кой­ное изоб­ра­же­ние мир­но­го, обы­ва­тель­ско­го житья-бытья ни­ко­гда не при­вле­ка­ло его. (5)Ни­ко­гда не писал он идил­ли­че­ских сце­нок из быта обык­но­вен­ных людей и лю­ди­шек.

(6)Вспом­ни­те его царя Ивана, толь­ко что убив­ше­го сына, и Софью после казни стрель­цов, и того осуждённого на смерть в кар­ти­не «Ни­ко­лай Мир­ли­кий­ский», ко­то­рый вы­тя­нул шею и с су­ма­сшед­шей на­деж­дой гля­дит на при­оста­нов­лен­ную казнь то­ва­ри­ща… (7)Во всех трёх кар­ти­нах ни­че­го за­уряд­но­го, по­все­днев­но­го, мел­ко­го: в них глу­бо­чай­шие пе­ре­жи­ва­ния людей, за­стиг­ну­тых вне­зап­ной ка­та­стро­фой.

(8)И вспом­ни­те лицо ссыль­но­го в кар­ти­не «Не ждали». (9)Ссыль­ный шёл ты­ся­чи вёрст и всё думал, как он войдёт в эту ком­на­ту, где его семья, его мать, и вот он вхо­дит в неё… (10)Толь­ко И. Е. Ре­пи­ну дано изоб­ра­зить, какое у него было в эту един­ствен­ную се­кун­ду лицо, го­то­вое и пла­кать, и сме­ять­ся, лицо, в ко­то­ром мно­же­ство вы­ра­же­ний, и каж­дое до­ве­де­но до пре­де­ла.

(11)И лицо ре­во­лю­ци­о­не­ра, при­го­ворённого к ви­се­ли­це (в кар­ти­не «Отказ от ис­по­ве­ди перед каз­нью»),  — гор­дое лицо че­ло­ве­ка, по­бе­див­ше­го ужас смер­ти, про­ти­во­по­ста­вив­ше­го своим па­ла­чам не­со­кру­ши­мую ду­хов­ную силу.

(12)Все эти ка­та­стро­фи­че­ские, чрез­мер­ные чув­ства – для Ре­пи­на род­ная сти­хия. (13)Лишь та­ко­му ги­ган­ту, как он, было под силу во­пло­тить их в ис­кус­стве.

(14)И, что всего за­ме­ча­тель­нее, он изоб­ра­жал их без вся­ко­го внеш­не­го па­фо­са, без те­ат­раль­ных эф­фек­тов и пре­уве­ли­чен­ных же­стов. (15)Его Софья, на­при­мер, в самый раз­гар ка­та­стро­фы, раз­ру­шив­шей всю её жизнь, про­сто стоит и молча гля­дит перед собой, и всё же в этой обык­но­вен­ней­шей позе  — выс­шее на­пря­же­ние от­ча­я­ния, гнева и та­ко­го пы­ла­ния души, ка­ко­го не по­га­сить даже смер­тью. (16)Она не из­ли­ва­ет­ся в про­кля­тьях, не ме­чет­ся по своей келье-тюрь­ме, она про­сто стоит и мол­чит, и в этой не­на­ви­сти ху­дож­ни­ка к внеш­ним эф­фек­там – на­ци­о­наль­ное ве­ли­чие Ре­пи­на.

(17)Репин не был бы рус­ским ге­ни­ем, если бы даже в изоб­ра­же­нии наи­бо­лее па­те­ти­че­ских чувств не оста­вал­ся пре­дель­но про­стым, чуж­дым вся­кой позе и фразе.

(18)В его кар­ти­не, изоб­ра­жа­ю­щей смерт­ни­ка, ко­то­рый от­ка­зал­ся от ис­по­ве­ди, тоже ни­ка­ко­го те­ат­раль­но­го жеста. (19)Смерт­ник про­сто сидит на койке, за­пах­нув­шись в аре­стант­ский халат, и, чтобы не со­блаз­нить­ся каким-ни­будь на­пы­щен­ным же­стом, Репин спря­тал ему руки в ру­ка­ва, отняв у себя, ка­за­лось бы, наи­бо­лее силь­ное сред­ство для вы­ра­же­ния че­ло­ве­че­ских чувств.

(20)Имен­но бла­го­да­ря та­ко­му от­сут­ствию внеш­них эф­фек­тов эти огром­ные чув­ства вы­ра­же­ны здесь с ис­тин­но ре­пин­ской силой  — чув­ства ис­пе­пе­ля­ю­ще­го пре­зре­ния к врагу и мо­раль­но­го три­ум­фа над смер­тью.

(21)Репин в своей ста­тье о ху­дож­ни­ке В. Се­ро­ве про­слав­лял осо­бый, скры­тый, не­по­каз­ной ге­ро­изм, свой­ствен­ный рус­ской душе. (22)Это ко­рен­ное на­род­ное ка­че­ство, вы­ра­зив­ше­е­ся в рус­ском ис­кус­стве су­ро­вым от­ка­зом от вся­кой на­пы­щен­ной фаль­ши, со­став­ля­ет одну из глав­ней­ших осо­бен­но­стей ре­пин­ской жи­во­пи­си.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)У лю­бо­го че­ло­ве­ка есть место его рож­де­ния. (2)Та точка на Земле, где он впер­вые на­брал в грудь воз­ду­ха и за­кри­чал.

(3)Мне ска­зоч­но по­вез­ло: я издал свой пер­вый крик и уви­дел свой пер­вый свет в го­ро­де Смо­лен­ске. (4)По­вез­ло не по­то­му, что он не­ска­зан­но кра­сив и эпи­че­ски дре­вен  — есть мно­же­ство го­ро­дов и кра­си­вее, и древ­нее его. (5)По­вез­ло по­то­му, что Смо­ленск моего дет­ства был го­ро­дом-пло­том, на ко­то­ром ис­ка­ли спа­се­ния ты­ся­чи тер­пя­щих бед­ствие. (6)И я рос среди людей, плы­ву­щих на плоту.

(7)Ис­то­рия и гео­гра­фия пре­вра­ща­ют город в плот, плы­ву­щий по те­че­нию вре­ме­ни. (8)Гео­гра­фи­че­ски город Смо­ленск  — в глу­бо­кой древ­но­сти сто­ли­ца мо­гу­ще­ствен­но­го пле­ме­ни сла­вян-кри­ви­чей  — рас­по­ло­жен на Дне­пре. (9)Это веч­ная гра­ни­ца между Русью и Лит­вой, между Мос­ков­ским ве­ли­ким кня­же­ством и Речью Поспо­ли­той, между Во­сто­ком и За­па­дом, между Се­ве­ром и Югом. (10)Ис­то­рия рас­ка­чи­ва­ла на­ро­ды и го­су­дар­ства, и люд­ские волны, на­ка­ты­ва­ясь на при­гра­нич­ный Смо­ленск, раз­би­ва­лись о его стены и стой­кость его за­щит­ни­ков, а брыз­ги осе­да­ли в виде поль­ских квар­та­лов, ла­тыш­ских улиц, та­тар­ских при­го­ро­дов, не­мец­ких сло­бо­док и ев­рей­ских по­се­ле­ний. (11)И всё это раз­но­язы­кое и раз­но­уклад­ное на­се­ле­ние объ­еди­ня­лось в общей для всех фор­му­ле ЖИ­ТЕЛЬ ГО­РО­ДА СМО­ЛЕН­СКА. (12)Здесь по­бе­ди­те­ли род­ни­лись с по­беждёнными; здесь вче­раш­ние хо­зя­е­ва пре­вра­ща­лись в се­го­дняш­них слуг, чтобы зав­тра друж­но и упор­но от­би­вать­ся от об­ще­го врага; сюда стре­ми­лись опаль­ные моск­ви­чи, тве­ря­ки и яро­слав­цы, чтобы из­бе­жать гнева силь­ных мира сего. (13)И каж­дый тащил свои по­жит­ки, если под ними по­ни­мать на­ци­о­наль­ные обы­чаи, се­мей­ные тра­ди­ции и фа­миль­ные при­выч­ки. (14)Смо­ленск был пло­том, и я плыл на этом плоту среди по­жит­ков моих раз­но­п­лемённых зем­ля­ков через соб­ствен­ное дет­ство.

(15)В Смо­лен­ске моего дет­ства помню Храм. (16)Двери его были рас­пах­ну­ты во все сто­ро­ны света. (17)И никто не спра­ши­вал, какой ты на­ци­о­наль­но­сти и кто твои ро­ди­те­ли. (18)Имя этого Храма  — Добро. (19)И дет­ство, и город ды­ша­ли Доб­ром, и я не знаю, что было вме­сти­ли­щем этого Добра  — дет­ство или Смо­ленск.

— (20)Эй, ре­бя­тиш­ки, от­не­си­те-ка ба­буш­ке кошёлку до дома!

(21)Так мог ска­зать  — и го­во­рил!  — любой про­хо­жий любым ре­бя­там, иг­ра­ю­щим на гор­ба­тых смо­лен­ских ули­цах. (22)Про­хо­жий мог быть кем угод­но  — рус­ским или эс­тон­цем, ев­ре­ем или та­та­ри­ном, цы­га­ном или гре­ком, а ста­руш­ка тем более: это счи­та­лось нор­мой жизни, и я не помню, чтобы кто-либо из за­иг­рав­ших­ся детей не вы­пол­нил по­доб­но­го рас­по­ря­же­ния. (23)По­вто­ряю, по­мощь вос­при­ни­ма­лась как норма, ибо жизнь порой не­лас­ко­ва к людям и вы­жить можно, толь­ко ощу­щая плечо со­се­да. (24)Ко­неч­но, такая по­мощь  — про­стей­шая форма Добра, но любой подъём на­чи­на­ет­ся с пер­во­го шага.

(25)Я был бы со­всем дру­гим, если бы не ро­дил­ся в древ­ней­шем го­ро­де Рос­сии, в го­ро­де, став­шим пло­том, на ко­то­ром плывёт сквозь время Рос­сии её душа. (26)На ко­то­ром спа­са­ют­ся от мора, го­ло­да и по­жа­ра, не думая о том, чьи де­я­ния при­нес­ли это все­лен­ское горе, не ис­пы­ты­вая ни злобы, ни не­на­ви­сти. (27)Я люблю тебя, ста­рый Смо­ленск, ибо ты  — ко­лы­бель дет­ства моего.

(28)Об­ра­зы дет­ства всю жизнь живут в че­ло­ве­ке, и  — кто знает?  — не они ли по­след­ни­ми за­гля­ды­ва­ют в его туск­не­ю­щие глаза? (29)Пойте гимны земле ва­ше­го Дет­ства, ибо это и есть ваша Ро­ди­на. (30)Пойте себе, своим детям и детям ваших детей, влюб­ляя их в то, что они обя­за­ны лю­бить, бе­речь и за­щи­щать пуще соб­ствен­ной жизни.

(По Б. Ва­си­лье­ву)

(1)Он любил огром­ное.

(2)В огром­ном ка­би­не­те, на огром­ном пись­мен­ном столе сто­я­ла у него огром­ная чер­ниль­ни­ца. (3)Но в чер­ниль­ни­це не было чер­нил. (4)На­прас­но вы со­ва­ли туда огром­ное перо. (5)Чер­ни­ла вы­сох­ли.

(6)Ан­дре­ев ходит по огром­но­му сво­е­му ка­би­не­ту и го­во­рит о мор­ском  — о брам­се­лях, яко­рях, па­ру­сах. (7)Се­год­ня он моряк, мор­ской волк. (8)Даже по­ход­ка стала у него мор­ская. (9)Усы сбрил, шея от­кры­та по-мат­рос­ски. (10)Лицо за­го­ре­лое. (11)На гвоз­де висит мор­ской би­нокль.

(12)Ночь. (13)Че­ты­ре часа. (14)Вы си­ди­те на ди­ва­не и слу­ша­е­те, а он ходит и го­во­рит мо­но­ло­ги. (15)Он все­гда го­во­рит мо­но­ло­ги. (16)Речь его рит­мич­на и те­ку­ча. (17)Ино­гда он оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­ли­ва­ет себе ста­кан креп­чай­ше­го чёрного, хо­лод­но­го чая, вы­пи­ва­ет его зал­пом, ли­хо­ра­доч­но гло­та­ет ка­ра­мель­ку и снова го­во­рит, го­во­рит...

(18)У него длин­ные вол­ни­стые во­ло­сы, не­боль­шая бо­род­ка эс­те­та. (19)На нём бар­хат­ная чёрная курт­ка. (20)Его ка­би­нет пре­об­ражён в ма­стер­скую. (21)Он пло­до­вит, как Ру­бенс: не рас­стаётся с ки­стя­ми весь день. (22)Вы хо­ди­те из ком­на­ты в ком­на­ту, он по­ка­зы­ва­ет вам свои зо­ло­ти­стые, зе­ле­но­ва­то-жёлтые кар­ти­ны. (23)Вот сцена из «Жизни Че­ло­ве­ка». (24)Вот боль­шая ви­зан­тий­ская икона, изоб­ра­жа­ю­щая с на­ив­ным ко­щун­ством Иуду Ис­ка­ри­от­ско­го и Хри­ста. (25)Оба по­хо­жи как близ­не­цы, у обоих над го­ло­ва­ми общий вен­чик.

(26)Увлёкшись какой-ни­будь вещью, Ан­дре­ев может го­во­рить лишь о ней, все преж­ние его увле­че­ния ста­но­вят­ся ему не­на­вист­ны. (27)Когда он иг­ра­ет ху­дож­ни­ка, он за­бы­ва­ет свою преж­нюю роль мо­ря­ка; во­об­ще он ни­ко­гда не воз­вра­ща­ет­ся к своим преж­ним ролям, как бы бли­ста­тель­но они ни были сыг­ра­ны.

(28)Камин у него в ка­би­не­те был ве­ли­чи­ной с во­ро­та, а самый ка­би­нет точно пло­щадь. (29)Его дом в де­рев­не Вам­мель­суу вы­сил­ся над всеми до­ма­ми: каж­дое брев­но сто­пу­до­вое, фун­да­мент  — цик­ло­пи­че­ские гра­нит­ные глыбы.

(30)Помню, не­за­дол­го до войны он по­ка­зал мне чертёж ка­ко­го-то гран­ди­оз­но­го зда­ния.

(31)  — Что это за дом?  — спро­сил я.

(32)  — Это не дом, это стол,  — от­ве­чал Лео­нид Ан­дре­ев.

(33)Ока­за­лось, что он за­ка­зал ар­хи­тек­то­ру Олю про­ект мно­го­этаж­но­го стола: обык­но­вен­ный пись­мен­ный стол был ему тесен и мал. (34)Такое тя­го­те­ние к огром­но­му, ве­ли­ко­леп­но­му, пыш­но­му ска­зы­ва­лось у него на каж­дом шагу. (35)Ги­пер­бо­ли­че­ско­му стилю его книг со­от­вет­ство­вал ги­пер­бо­ли­че­ский стиль его жизни.

(36)Пи­са­нию Лео­нид Ан­дре­ев от­да­вал­ся с такой же чрез­мер­ной стре­ми­тель­но­стью, как и всему осталь­но­му,  — до пол­но­го ис­то­ще­ния сил. (37)Бы­ва­ли ме­ся­цы, когда он ни­че­го не писал, а потом вдруг с не­ве­ро­ят­ной ско­ро­стью про­дик­ту­ет в не­сколь­ко ночей огром­ную тра­ге­дию или по­весть. (38)Ша­га­ет по ковру, пьёт чёрный чай и чётко де­кла­ми­ру­ет; пи­шу­щая ма­шин­ка сту­чит как безум­ная, но всё же еле по­спе­ва­ет за ним.

(39)Он не про­сто со­чи­нял свои пьесы и по­ве­сти  — он был охва­чен ими, как по­жа­ром. (40)Он ста­но­вил­ся на время ма­нья­ком, не видел ни­че­го, кроме них; как бы малы они ни были, он при­да­вал им гран­ди­оз­ные раз­ме­ры, на­сы­щая их ги­гант­ски­ми об­ра­за­ми, ибо в твор­че­стве, как в жизни, был чрез­ме­рен; не­да­ром лю­би­мые слова в его кни­гах  — «огром­ный», «не­обык­но­вен­ный», «чу­до­вищ­ный». (41)Каж­дая тема ста­но­ви­лась у него ко­лос­саль­ной, го­раз­до боль­ше его са­мо­го, и за­сти­ла­ла перед ним всю все­лен­ную.

(42)О нём су­ще­ству­ет столь­ко раз­но­ре­чи­вых суж­де­ний. (43)Одни го­во­ри­ли: он чван­ный. (44)Дру­гие: он душа на­рас­паш­ку. (45)За­бы­ва­ли, что перед ними ху­дож­ник, ко­то­рый носит де­сят­ки личин… (46)Было очень много Ан­дре­евых, и каж­дый был на­сто­я­щий.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Мо­ло­дость долго не по­ки­да­ла Па­стер­на­ка. (2)Лет до ше­сти­де­ся­ти, а по­жа­луй, и доль­ше он был стро­ен, по­дви­жен и гибок. (3)Из­жел­та-карие, лу­чи­стые, боль­шие глаза очень долго гля­де­ли на всех с юно­ше­ской про­сто­душ­ной до­вер­чи­во­стью.

(4)И хотя мне слу­ча­лось не раз ви­деть его и в до­маш­нем кругу, и в те­ат­ре, и за ра­бо­чим сто­лом, по­че­му-то он чаще всего вспо­ми­на­ет­ся мне под от­кры­тым небом, под вет­ром и солн­цем, в поле, в лесу, среди трав и де­ре­вьев. (5)Не по­то­му ли, что ветер, и солн­це, и поле, и лес  — глав­ные герои его ли­ри­ки, пол­но­власт­но ца­ря­щие в ней?

(6)Взвол­но­ван­но, как боль­шие со­бы­тия своей соб­ствен­ной жизни, пе­ре­жи­вал он всё, что тво­рит­ся в при­ро­де,  — все её от­те­пе­ли, за­ка­ты, снега и дожди  — и ра­до­вал­ся им бес­ко­неч­но. (7)И даже когда здесь, в Пе­ре­дел­ки­не, на­сту­па­ла «глу­хая пора ли­сто­па­да» и вся окрест­ность по­кры­ва­лась уны­лою из­мо­ро­зью, он встре­чал эту мрач­ную пору как не­за­слу­жен­ный по­да­рок судь­бы:

(8)И бе­ло­му мёрт­во­му цар­ству,

Я тихо шепчу: «Бла­го­дар­ствуй,

Бро­сав­ше­му мыс­лен­но в дрожь,

Ты боль­ше, чем про­сят, даёшь».

(9)Это «бла­го­дар­ствуй» мы слы­шим во всех его сти­хах о при­ро­де. (10)Порою оно до­хо­дит у него до экс­та­за, до слёз уми­ле­ния и сча­стья.

(11)Без­мер­ная впе­чат­ли­тель­ность, по­ры­ви­стость, не­обуз­дан­ность чувств была одним из ос­нов­ных его ка­честв. (12)Помню, ещё в два­дца­тых годах я читал ему стихи Уолта Уит­ме­на и вдруг, ото­рвав­шись от чте­ния, уви­дел, что в гла­зах его слёзы. (13)Тогда же я узнал от наших общих дру­зей, что вся­кий раз, когда он слу­ша­ет свои лю­би­мые этюды Шо­пе­на, глаза у него ста­но­вят­ся влаж­ны­ми от из­быт­ка на­хлы­нув­шей ра­до­сти. (14)И в се­ре­ди­не пя­ти­де­ся­тых годов я видел у него такие же вне­зап­ные слёзы, когда го­во­рил он о Че­хо­ве, ко­то­ро­го «от­крыл» для себя лишь в по­след­ние годы жизни.

(15)И в его по­э­зии та же без­мер­ная пыл­кость эмо­ций: тут и «слёзы от сча­стья», и весёлая бла­го­дар­ность при­ро­де за то, что она су­ще­ству­ет.

(16)Когда я по­зна­ко­мил­ся с Бо­ри­сом Лео­ни­до­ви­чем, он уже все­це­ло по­свя­тил себя по­э­зии. (17)Был он ху­до­ща­вый, по­движ­ный, быст­ро­но­гий и, как мне, ко­рен­но­му пет­ро­град­цу, по­ка­за­лось тогда, «очень мос­ков­ский». (18)Среди мос­ков­ских улиц, за­ко­ул­ков, дво­ров он чув­ство­вал себя как рыба в воде, здесь была его род­ная сти­хия, и говор у него был чисто мос­ков­ский, с про­тяж­ным ака­ньем, со мно­же­ством про­сто­на­род­ных сло­ве­чек.

(19)На пер­вых порах это по­ка­за­лось мне стран­но­стью: ведь из всех по­этов сво­е­го по­ко­ле­ния он на­ря­ду с Ах­ма­то­вой был самый про­свещённый, самый на­чи­тан­ный: сво­бод­но читал на четырёх язы­ках, пе­ре­во­дил не­мец­ких, фран­цуз­ских, ан­глий­ских по­этов, но, какой бы вы­со­кой ни ка­сал­ся он темы, в его речь то и дело вры­ва­лись эти ко­ло­рит­ные «ни­зо­вые» слова…

(20)Одно время, в два­дца­тых годах, мне ка­за­лось, что ему на­все­гда суж­де­но оста­вать­ся ка­мер­ным, уединённым по­этом, «по­этом для по­этов», для не­мно­гих це­ни­те­лей. (21)Но про­шло всего не­сколь­ко лет, и он путём на­стой­чи­вой ра­бо­ты над собой, над своим по­э­ти­че­ским сти­лем пре­одо­лел сбив­чи­вость и ха­о­тич­ность своей юно­ше­ской ли­те­ра­тур­ной ма­не­ры.

(22)Впро­чем, тот, кто вни­ма­тель­но прочтёт позд­ней­шие стихи Па­стер­на­ка, на­пи­сан­ные им в конце жизни, поймёт, какой был пе­ре­жит им ду­шев­ный подъём. (23)От­то­го, что про­свет­ле­ло его серд­це, и стиль его стал про­светлённым. (24)Но про­свет­ле­ние не зна­чит покой. (25)Покоя поэт не узнал и те­перь. (26)Оста­лась преж­няя не­на­сыт­ность души, страст­но жаж­ду­щей по-но­во­му по­нять и осмыс­лить не­по­сти­жи­мые ра­до­сти, про­ти­во­ре­чия и тра­ге­дии жизни.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Алек­сандр Ива­но­вич Куп­рин про­из­во­дил впе­чат­ле­ние че­ло­ве­ка даже чрез­мер­но здо­ро­во­го: ко­ре­на­стый, ши­ро­ко­пле­чий, он легко под­ни­мал за пе­ред­нюю ножку очень тяжёлое ста­рин­ное крес­ло. (2)Ни гал­стук, ни ин­тел­ли­гент­ский пи­джак не шли к его му­ску­ли­стой фи­гу­ре: в пи­джа­ке он был похож на куз­не­ца, вы­ря­див­ше­го­ся по слу­чаю празд­ни­ка. (3)Лицо у него было ши­ро­кое, глаза узкие, спо­кой­ные, вечно при­щу­рен­ные  — не­уто­ми­мые и хват­кие глаза, впи­ты­вав­шие в себя вся­кую ме­лочь окру­жа­ю­щей жизни. (4)Таким он за­пом­нил­ся мне в пер­вые годы зна­ком­ства, когда я осо­бен­но часто бывал у него. (5)В его ма­лень­кую ра­бо­чую ком­на­ту я все­гда вхо­дил робко, тре­пе­ща от вол­не­ния, так как счи­тал его (и счи­таю сей­час) одним из самых за­ме­ча­тель­ных рус­ских пи­са­те­лей, под­няв­шим­ся в своём бес­смерт­ном «По­един­ке» и в не­сколь­ких дру­гих про­из­ве­де­ни­ях до тех высот ма­стер­ства, изоб­ра­зи­тель­ной мощи и свет­ло­го гу­ман­но­го па­фо­са, какие до­ступ­ны лишь ве­ли­ким та­лан­там.

(6)Но вся моя ро­бость ис­че­за­ла мгно­вен­но, едва толь­ко я вхо­дил к нему в ком­на­ту. (7)Ему до такой сте­пе­ни была не­на­вист­на вся­кая мысль о ли­те­ра­тур­ной иерар­хии, у него было столь­ко живых ин­те­ре­сов, не свя­зан­ных с пи­са­тель­ским цехом, что при каж­дом сви­да­нии с ним мне стран­ным об­ра­зом на­чи­на­ло ка­зать­ся, будто мой лю­би­мый пи­са­тель Куп­рин, толь­ко что за­во­е­вав­ший себе все­рос­сий­скую славу, не имеет ни­че­го об­ще­го с тем Алек­сан­дром Ива­но­ви­чем, ко­то­рый вот сидит у себя в ком­натёнке без пояса, в ли­ня­лой ру­ба­хе, на­де­той прямо на голое тело, мур­лы­чет какую-то сол­дат­скую песню и во­зит­ся со своим за­тей­ли­вым «де­ре­вян­ным аль­бо­мом», ста­ра­ясь во что бы то ни стало сте­реть с него огром­ную чер­ниль­ную кляк­су. (8)Этот Алек­сандр Ива­но­вич стоит как-то в сто­ро­не от своей славы, от всех своих книг, и я, ма­лень­кий, на­чи­на­ю­щий автор, чув­ствую себя с ним очень легко.

(9)Вечно его му­чи­ла жажда ис­сле­до­вать, по­нять, изу­чить, как живут и ра­бо­та­ют люди все­воз­мож­ных про­фес­сий: ин­же­не­ры, фаб­рич­ные, шар­ман­щи­ки, цир­ка­чи, мо­на­хи, бан­ки­ры  — он жаж­дал узнать о них всю под­но­гот­ную, ибо в изу­че­нии рус­ско­го быта не тер­пел ни­ка­кой ди­ле­тант­щи­ны и по­чув­ство­вал бы себя глу­бо­ко не­счаст­ным, если бы вдруг об­на­ру­жи­лось, что ему не­из­вест­на какая-ни­будь бы­то­вая де­таль из жизни, ска­жем, во­до­ла­зов или дон­ских ка­за­ков. (10)Не было такой жерт­вы, ко­то­рой бы он не принёс, чтобы изу­чить дос­ко­наль­нее всю, как те­перь го­во­рит­ся, спе­ци­фи­ку той или дру­гой че­ло­ве­че­ской де­я­тель­но­сти.

(11)Его тре­бо­ва­ния к себе, как пи­са­те­лю-ре­а­ли­сту, изоб­ра­зи­те­лю нра­вов, бук­валь­но не имели гра­ниц. (12)От­то­го-то и про­изо­шло, что с жо­ке­ем он умел вести раз­го­вор, как жокей, с по­ва­ром  — как повар, с мат­ро­сом  — как ста­рый мат­рос. (13)Он по-маль­чи­ше­ски ще­го­лял этой своей мно­го­опыт­но­стью, ки­чил­ся ею перед дру­ги­ми пи­са­те­ля­ми, ибо в том и за­клю­ча­лось его че­сто­лю­бие: знать до­под­лин­но, не из книг, не по слу­хам, те вещи и факты, о ко­то­рых он го­во­рит в своих кни­гах.

(14)У него было обо­ня­ние зве­ри­ное, и в своих рас­ска­зах он ни­ко­гда не за­бы­вал от­ме­чать, что, на­при­мер, лавки тор­го­во­го ряда пах­нут ку­ма­чом, ке­ро­си­ном и кры­са­ми; а мор­ская вода во время при­боя  — ре­зе­дой; а све­жие де­вуш­ки  — ар­бу­зом и пар­ным мо­ло­ком; а белая ака­ция  — кон­фе­та­ми. (15)По части за­па­хов у Куп­ри­на был един­ствен­ный со­пер­ник  — Иван Алек­се­е­вич Бунин, и, когда они схо­ди­лись вдвоём, между ними на­чи­на­лось со­стя­за­ние  — азарт­ная весёлая игра: кто опре­де­лит более точно, чем пах­нет ка­то­ли­че­ский костёл во время пас­халь­ной за­ут­ре­ни, чем пах­нет цир­ко­вая арена, и т. д.

(16)За­ме­ча­тель­ный ху­дож­ник, ма­стер мет­ко­го и ёмкого слова, до­стой­ный уче­ник Льва Тол­сто­го и Че­хо­ва, Куп­рин стал для со­вет­ских людей одним из лю­би­мей­ших рус­ских пи­са­те­лей.

(По К. Чу­ков­ско­му)

(1)Страст­ная лю­бовь к мно­го­люд­ству со­хра­ни­лась у Че­хо­ва до конца его дней. (2)Без этой его фе­но­ме­наль­ной об­щи­тель­но­сти, без этого жгу­че­го его ин­те­ре­са к био­гра­фи­ям, нра­вам, раз­го­во­рам, про­фес­си­ям сотен и тысяч людей он, ко­неч­но, ни­ко­гда не со­здал бы той гран­ди­оз­ной эн­цик­ло­пе­дии рус­ско­го быта вось­ми­де­ся­тых и де­вя­но­стых годов, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся мел­ки­ми рас­ска­за­ми Че­хо­ва.

(3)Если бы из всех этих мел­ких рас­ска­зов, из мно­го­том­но­го со­бра­ния его со­чи­не­ний вдруг каким-ни­будь чудом на мос­ков­скую улицу хлы­ну­ли все люди, изоб­ражённые там, все эти по­ли­цей­ские, актёры, порт­ные, аре­стан­ты, по­ва­ра, пе­да­го­ги, по­ме­щи­ки, ар­хи­ереи, цир­ка­чи, чи­нов­ни­ки всех ран­гов и ве­домств, кре­стья­не, ге­не­ра­лы, бан­щи­ки, ин­же­не­ры, купцы, пев­чие, сол­да­ты, фор­те­пьян­ные на­строй­щи­ки, по­жар­ные, су­деб­ные сле­до­ва­те­ли, дья­ко­ны, про­фес­со­ра, пас­ту­хи, ад­во­ка­ты, про­изо­шла бы ужас­ная свал­ка, ибо столь гу­сто­го мно­го­люд­ства не могла бы вме­стить и самая ши­ро­кая пло­щадь.

(4)Не ве­рит­ся, что все эти толпы людей, ки­ша­щие в че­хов­ских кни­гах, со­зда­ны одним че­ло­ве­ком, что толь­ко два глаза, а не ты­ся­ча глаз с такою не­че­ло­ве­че­ской зор­ко­стью под­смот­ре­ли, за­пом­ни­ли и за­пе­чат­ле­ли навек всё это мно­же­ство же­стов, по­хо­док, улы­бок, фи­зио­но­мий, одежд и что не одна ты­ся­ча сер­дец, а всего лишь одно вме­сти­ло в себе боли и ра­до­сти этой гро­ма­ды людей.

(5)И как ве­се­ло ему было с лю­дь­ми! (6)С теми, кого он любил. (7)А по­лю­бить­ся ему было не­труд­но, так как, хотя он был че­ло­век бес­по­щад­но на­смеш­ли­вый и каж­до­го, ка­за­лось бы, видел на­сквозь, он при пер­вом зна­ком­стве с лю­дь­ми почти все­гда от­но­сил­ся к ним с пол­ной до­вер­чи­во­стью.

(8)Вос­хи­ща­ясь этим изу­ми­тель­ным от­но­ше­ни­ем Че­хо­ва к людям, я всё же хочу под­черк­нуть и вы­ста­вить как можно ре­льеф­нее не­ис­то­щи­мость его жиз­нен­ных сил, ска­зы­ва­ю­щу­ю­ся во всех его дей­стви­ях.

(9)В ли­те­ра­ту­ре он ра­бо­тал, как фаб­ри­ка. (10)Людям по­мо­гал так не­уто­ми­мо и де­я­тель­но, слов­но был не че­ло­век, а учре­жде­ние. (11)И как юмо­рист он такой же ги­гант. (12)Пер­вый рус­ский юмо­рист после Го­го­ля, за­ра­зив­ший своим че­хов­ским сме­хом не толь­ко со­вре­мен­ни­ков, но и мил­ли­о­ны их вну­ков и пра­вну­ков.

(13)И вот спра­ши­ва­ет­ся: по­че­му же никто до конца его дней не за­ме­тил, что он  — ве­ли­кан? (14)Даже те, что очень лю­би­ли его, по­сто­ян­но твер­ди­ли о нём: «милый Чехов», «сим­па­тич­ный Чехов», «изыс­кан­ный Чехов», «тро­га­тель­ный Чехов», «оба­я­тель­ный Чехов», слов­но речь шла не о че­ло­ве­ке гро­мад­но­го мас­шта­ба, а о ми­ни­а­тюр­ной фи­гур­ке, ко­то­рая при­вле­ка­тель­на имен­но своею гра­ци­оз­но­стью, ма­ло­стью. (15)По­че­му при его жизни и до са­мо­го не­дав­не­го вре­ме­ни даже лю­бя­щим его ка­за­лось, что слова «огром­ный», «мо­гу­чий» со­вер­шен­но не вя­жут­ся с ним? (16)И глав­ное: по­че­му он сам на­пе­ре­кор оче­вид­но­сти так упор­но не желал осо­знать свою ве­ли­чи­ну?

(17)В конце вось­ми­де­ся­тых годов он из всех пи­са­те­лей сво­е­го по­ко­ле­ния вы­дви­нул­ся на пер­вое место, но про­дол­жал утвер­ждать в своих пись­мах, что в то­гдаш­ней рус­ской бел­ле­три­сти­ке он, если при­ме­нять к нему та­бель о ран­гах, на трид­цать седь­мом месте, а во­об­ще в рус­ском ис­кус­стве  — на де­вя­но­сто вось­мом. (18)Но чаще всего здесь про­яв­ля­лось то «свя­тое не­до­воль­ство» собою, ко­то­рое свой­ствен­но, ка­жет­ся, одним толь­ко рус­ским та­лан­там. (19)Это не­до­воль­ство собою вы­ра­зи­лось в нём с наи­боль­шею силою в 1887–1889 годах, когда он впер­вые ощу­тил свою славу. (20)Чем пла­мен­нее пре­воз­но­си­ли его по­чи­та­те­ли, тем бес­по­щад­нее был он к себе и ко всему сво­е­му столь вы­со­ко це­ни­мо­му твор­че­ству.

(По К. Чу­ков­ско­му)