(1)Для нас Ва­си­лий Дмит­ри­е­вич По­ле­нов пре­жде всего автор «Мос­ков­ско­го дво­ри­ка», «Ба­буш­ки­но­го сада», «У ворот усадь­бы», где чув­ству­ют­ся мяг­кие эле­ги­че­ские ноты, где есть ощу­ще­ние ухо­дя­щей в про­шлое ста­ри­ны.

(2)Имен­но «Мос­ков­ским дво­ри­ком» В. По­ле­нов де­бю­ти­ро­вал на вы­став­ке пе­ре­движ­ни­ков.

(3)Пред­по­ла­га­ют, что од­на­ж­ды, по­се­лив­шись в Труб­ни­ков­ском пе­ре­ул­ке, Ва­си­лий Дмит­ри­е­вич из окна уви­дел свой «Мос­ков­ский дво­рик». (4)Ка­за­лось бы, что в нём осо­бен­но­го? (5)Куры ко­па­ют­ся в земле. (6)Ло­шадь при­уны­ла возле своей те­ле­ги. (7)Ре­бя­тиш­ки иг­ра­ют на ро­маш­ко­вой лу­жай­ке. (8)Жен­щи­на несёт воду в ведре. (9)По­ло­щет­ся в воз­ду­хе мокрое бельё; де­ре­вья, змей­ка троп­ки, са­ра­юш­ки… (10)Всё обык­но­вен­но. (11)Но эту обыч­ную кар­ти­ну уви­де­ли глаза ху­дож­ни­ка, на­смот­рев­ши­е­ся на кровь и ужасы войны, вдо­воль на­лю­бо­вав­ши­е­ся еги­пет­ски­ми пи­ра­ми­да­ми и двор­ца­ми с гон­до­ла­ми в Ве­не­ции. (12)Серд­це его уви­де­ло. (13)И дво­рик оза­рил­ся вдруг таким све­том ра­до­сти, таким чув­ством любви и бла­жен­ства, что ма­лень­кий ку­со­чек мос­ков­ской земли сде­лал­ся бес­ко­неч­ной по­э­мой. (14)В обык­но­вен­ном узна­но не­обык­но­вен­ное, в обыч­ном  — оча­ро­ва­ние род­но­го края. (15)Дво­рик стал при­зна­ни­ем в любви. (16)Любви к Ро­ди­не.

(17)Сам В. Д. По­ле­нов на­зы­вал себя пред­ста­ви­те­лем пей­заж­но-⁠бы­то­во­го жанра. (18)Со­гла­сить­ся с этим труд­но. (19)Он объ­яс­ня­ет­ся в любви своей земле, сво­е­му краю не­спо­кой­но, пылко, об­жи­га­ю­ще. (20)Разве не ро­ман­тич­на «Осень в Аб­рам­це­ве»  — «Фе­дюш­ки­но вос­по­ми­на­ние», кар­ти­на-па­мять о сыне? (21)Она во­бра­ла в себя зо­ву­щую те­мень, яркую алость и успо­ка­и­ва­ю­щую жел­тиз­ну. (22)От­све­ты этой буй­ной па­лит­ры ткут в воде бо­га­тый ковёр… (23)Из хо­ло­пье­го цар­ства В. По­ле­нов ухо­дит в мяг­кий, пре­крас­ный, воз­вы­ша­ю­щий мир при­ро­ды. (24)Ры­же­ва­то-дым­ча­тые ку­сти­ки в кар­ти­не «Ран­ний снег» усе­лись на снегу, слов­но зайцы, по­ло­са уга­са­ю­ще­го осен­не­го пла­ме­ни от­де­ля­ет белую пе­ле­ну от реки. (25)А над всем этим  — яркое небо, уже подёрнув­ше­е­ся ту­ма­ном,  — неж­ная пе­ре­ход­ная пора.

(26)На тёмной глади «За­рос­ше­го пруда» бу­ро­ва­то-крас­ные и зелёные ли­стья кув­шин­ки, пят­ныш­ки лилий. (27)Вре­мен­ный тупик, за­стой и ожи­да­ние бли­зя­щей­ся грозы: что-то про­изойдёт, слу­чит­ся… (28)А когда об­жи­га­ешь­ся чер­вон­ным зо­ло­том и про­ры­ва­ю­щим­ся зелёным буй­ством «Зо­ло­той осени», не­воль­но ду­ма­ешь: че­ло­ве­ку, столь прон­зи­тель­но ощу­щав­ше­му при­ро­ду, труд­но было жить, не захлёбы­ва­ясь той боль­шой ра­до­стью, ко­то­рую она ему да­ри­ла.

(29)Од­на­ж­ды, вер­нув­шись в оче­ред­ной раз из за­гра­нич­ной по­езд­ки, В. Д. По­ле­нов по­ссо­рил­ся со В. В. Ста­со­вым: тому вдруг по­ка­за­лось, что жи­во­пись у В. По­ле­но­ва какая-то не­рус­ская. (30)И во­об­ще, жить бы ему за гра­ни­цей. (31)А он всей душой толь­ко и тя­нул­ся к Рос­сии: «…прямо подло жить в Ев­ро­пе, когда в Рос­сии надо ра­бо­тать… Чув­ствую себя… без почвы, без смыс­ла…».

(По В. Ли­па­то­ву)

(7)Может быть, всё это про­ис­хо­ди­ло и не так. (8)Но факт остаётся фак­том: закон Ар­хи­ме­да су­ще­ству­ет, и те, кто по­лу­ча­ет «двой­ки» за не­зна­ние его, могут это под­твер­дить.

(9)Мне ка­жет­ся, что все от­кры­тия про­ис­хо­дят от­то­го, что люди не­рав­но­душ­ны. (10)Что они умеют удив­лять­ся.

(11)Ска­жем, сидел себе Нью­тон в саду. (12)Смот­рит  — упало яб­ло­ко. (13)Ну, упало и упало. (14)По­ды­ми и съешь. (15)Ни­ко­го не удив­ля­ло это ни­ко­гда. (16)А Нью­тон уди­вил­ся: «По­че­му это оно упало?» (17)Уди­вил­ся, за­ду­мал­ся и от­крыл закон все­мир­но­го тя­го­те­ния.

(18)Ко­неч­но, всё это го­раз­до слож­нее. (19)Всё это тре­бо­ва­ло огром­но­го труда, огром­ных зна­ний. (20)Я рас­ска­зы­ваю об этом так не­слож­но по­то­му, что это, на­вер­но, тебе из­вест­но. (21)И потом я хочу ска­зать, что, если ты не уме­ешь удив­лять­ся, если ты рав­но­ду­шен, скуч­но тебе будет жить на свете.

(22)Если бы люди не умели удив­лять­ся, я прямо не знаю, что с ними было бы. (23)Они ни­че­го бы не при­ду­ма­ли и ни­че­го бы не от­кры­ли. (24)Они не умели бы вы­ра­щи­вать хлеб, ле­тать в кос­мос. (25)И, кроме того, они не умели бы со­зда­вать му­зы­ку, со­чи­нять стихи, ри­со­вать кар­ти­ны.

(26)Вот идёт в лесу че­ло­век. (27)Слы­шит: поют птицы. (28)Ну, поют и поют, эка не­ви­даль! (29)А иной уди­вит­ся: очень не­обык­но­вен­но и слад­ко поют. (30)И за­ду­ма­ет­ся...

(31)А дру­гой че­ло­век уди­вит­ся крас­кам и цве­там при­ро­ды. (32)И начнёт сам про­бо­вать со­че­тать эти крас­ки. (33)По­лу­ча­ет­ся кар­ти­на.

(34)Тре­тий, слу­шая че­ло­ве­че­скую речь, вни­кая в раз­го­во­ры людей, вдруг уди­вит­ся, как увле­ка­тель­но и точно или, на­о­бо­рот, нудно и не­вер­но люди из­ла­га­ют свои мысли. (35)И сам на­чи­на­ет ду­мать над сло­ва­ми, про­бо­вать их в раз­ных со­че­та­ни­ях, стро­ить из них пред­ло­же­ния, при­ме­рять к дей­стви­тель­но­сти, ис­кать самые точ­ные и нуж­ные слова.

(36)Ко­неч­но, есть люди, ко­то­рых ничто не удив­ля­ет. (37)Они смот­рят на мир как-то од­но­бо­ко: чего бы по­ку­шать в этом мире или чего бы при­сво­ить? (38)У них явные рас­хож­де­ния с Нью­то­ном. (39)Они бы это яб­ло­ко про­сто сже­ва­ли без вся­ко­го все­мир­но­го тя­го­те­ния. (40)Они берут вол­шеб­ный ковёр-самолёт и при­би­ва­ют его на стен­ку, чтоб не летал. (41)Они цве­та­ми ко­ро­ву на­кор­мят, птицу и перья ощип­лют, а что ка­са­ет­ся слов, так они ни разу не об­ра­тят вни­ма­ния на то, о чём бол­та­ют.

(42)Очень скуч­ные люди. (43)Прямо жалко их и даже как-то стыд­но за них.

(44)А ты по­про­буй уди­вить­ся. (45)Всё в этом мире не­про­сто. (46)Всё на­хо­дит­ся во вза­и­мо­свя­зи. (47)По­это­му су­ще­ству­ют пре­крас­ные вещи и пре­крас­ные сказ­ки. (48)По­это­му су­ще­ству­ют мечты и ре­аль­ность.

(49)По­это­му су­ще­ству­ют друж­ба и борь­ба. (50)И на­сто­я­щая му­зы­ка, и на­сто­я­щая жи­во­пись, и на­сто­я­щие стихи.

(51)И по­это­му люди бы­ва­ют счаст­ли­вы.

(52)Жизнь уди­ви­тель­на. (53)И люди тоже уди­ви­тель­ны. (54)И каж­дый, если бы за­хо­тел, мог бы уви­деть и узнать в ты­ся­чу раз боль­ше, чем знает и видит.

(по Л.И. Ли­хо­де­е­ву*)

* Лео­нид Из­ра­и­ле­вич Ли­хо­де­ев (1921–1994) – рус­ский пи­са­тель, автор очер­ков, фе­лье­то­нов, ро­ма­на-эпо­пеи «Се­мей­ный ка­лен­дарь, или Жизнь от конца до на­ча­ла».

(9)Вася, не пе­ре­ста­вая иг­рать, го­во­рил: «(10)Эту му­зы­ку на­пи­сал че­ло­век, ко­то­ро­го ли­ши­ли са­мо­го до­ро­го­го. (11)Если у че­ло­ве­ка нет ма­те­ри, нет отца, но есть ро­ди­на, он ещё не си­ро­та. (12)Всё про­хо­дит: лю­бовь, со­жа­ле­ние о ней, го­речь утрат, даже боль от ран,  — но ни­ко­гда не про­хо­дит и не гас­нет тоска по ро­ди­не. (13)Эту му­зы­ку на­пи­сал мой зем­ляк Огин­ский. (14)На­пи­сал на гра­ни­це, про­ща­ясь с ро­ди­ной. (15)Он по­сы­лал ей по­след­ний при­вет. (16)Давно уже нет ком­по­зи­то­ра на свете, но боль его, тоска его, лю­бовь к род­ной земле, ко­то­рую никто не может от­нять, жива до сих пор».

(17)«Спа­си­бо вам, дя­день­ка»,  — про­шеп­тал я. (18)«За что, маль­чик?»  — (19)«3а то, что я не си­ро­та». (20)Вос­тор­жен­ны­ми сле­за­ми бла­го­да­рил я Васю, этот мир ноч­ной, спя­щее село, а также спя­щий за ним лес. (21)В эти ми­ну­ты не было для меня зла. (22)Мир был добр и оди­нок так же, как я. (23)Во мне зву­ча­ла му­зы­ка о не­ис­тре­би­мой любви к ро­ди­не! (24)Ени­сей, не спя­щий даже ночью, мол­ча­ли­вое село за моей спи­ной, куз­не­чик, из по­след­них сил ра­бо­та­ю­щий на­пе­ре­кор осени в кра­пи­ве, от­ли­ва­ю­щей ме­тал­лом,  — это была моя ро­ди­на.

(25)...Про­шло много лет. (26)И вот од­на­ж­ды в конце войны я стоял возле пушек в раз­ру­шен­ном поль­ском го­ро­де. (27)Кру­гом пахло гарью, пылью. (28)И вдруг в доме, рас­по­ло­жен­ном через улицу от меня, раз­да­лись звуки ор­га­на. (29)Эта му­зы­ка раз­бе­ре­ди­ла вос­по­ми­на­ния. (30)Когда-то мне хо­те­лось уме­реть от не­по­нят­ной пе­ча­ли и вос­тор­га после того, как я по­слу­шал по­ло­нез Огин­ско­го. (31)Но те­перь та же му­зы­ка, ко­то­рую я слу­шал в дет­стве, пре­ло­ми­лась во мне и за­ка­ме­не­ла, осо­бен­но та её часть, от ко­то­рой я пла­кал когда-то. (32)Му­зы­ка так же, как и в ту далёкую ночь, хва­та­ла за горло, но не вы­жи­ма­ла слёз, не про­рас­та­ла жа­ло­стью. (33)Она звала куда-то, за­став­ля­ла что-ни­будь де­лать, чтобы по­тух­ли эти по­жа­ры, чтобы люди не юти­лись в го­ря­щих раз­ва­ли­нах, чтобы небо не под­бра­сы­ва­ло взры­ва­ми. (34)Му­зы­ка власт­во­ва­ла над оце­пе­нев­шим от горя го­ро­дом, та самая му­зы­ка, ко­то­рую, как вздох своей земли, хра­нил в серд­це че­ло­век, ни­ко­гда не ви­дав­ший ро­ди­ны и всю жизнь тос­ко­вав­ший о ней.

(По В. Аста­фье­ву*)

* Вик­тор Пет­ро­вич Аста­фьев (1924—2001), вы­да­ю­щий­ся рус­ский про­за­ик. Важ­ней­шие темы твор­че­ства  — во­ен­ная и де­ре­вен­ская.

(3)  — Ну какая же это верба, юноша?  — го­во­рил он, про­смат­ри­вая ра­бо­ту уче­ни­ка.  — (4)Не зна­е­те  — по­смот­ри­те. (5)Де­сять раз по­смот­ри­те, потом ри­суй­те. (6)Надо знать при­ро­ду как свои пять паль­цев, чтобы пи­сать пей­за­жи. (7)Верь­те толь­ко своим гла­зам, а не вы­ду­мы­вай­те при­ро­ду!

(8)Потом под­хо­дил к дру­го­му этюду и взды­хал:

(9)  — Тут всё пра­виль­но: и ветки, и почки, и мо­ло­дые по­бе­ги. (10)Но разве же это жи­во­пись? (11)Это ри­су­нок для бо­та­ни­че­ско­го ат­ла­са, а не жи­во­пись. (12)По­то­му что мало знать при­ро­ду, надо при­ро­ду чув­ство­вать. (13)Разве вы не за­ме­ти­ли, как пе­чаль­но скло­ня­ет ива к воде свои гиб­кие ветви? (14)А как ве­се­ло иг­ра­ют вес­ной на берёзе серёжки! (15)Они так и све­тят­ся в лучах сол­ныш­ка, ко­то­рое ещё толь­ко на­чи­на­ет при­гре­вать. (16)А вы, хоть вы и смот­ре­ли на при­ро­ду, глав­но­го-то и не уви­де­ли. (17)Не тро­ну­ла вас она. (18)Но если при­ро­ду пи­сать с вол­не­ни­ем, с чув­ством, то кар­ти­на ваша взвол­ну­ет и зри­те­ля. (19)А так её  — у купца в пе­ред­ней и то по­ве­сить нель­зя, не то что в кар­тин­ной га­ле­рее.

(20)Каж­дый год, едва за­кан­чи­ва­лись за­ня­тия в учи­ли­ще, от­прав­лял­ся ху­дож­ник «на на­ту­ру»  — с глазу на глаз бе­се­до­вать с по­ля­ми, ро­ща­ми, пе­ре­лес­ка­ми. (21)В 1871 году, ещё до при­хо­да весны, уехал Сав­ра­сов из сто­ли­цы. (22)И вот он на Волге, в Ко­стро­ме. (23)Все­гда был ему по душе этот ста­рин­ный рус­ский город. (24)В цен­тре  — вы­со­кая ка­лан­ча да ка­мен­ные ряды, в ко­то­рых тор­гу­ют мясом, мо­ло­ком, пря­ни­ка­ми. (25)А за ними  — по при­гор­кам, по овра­гам  — ле­пит­ся серая от вре­ме­ни, де­ре­вян­ная Ко­стро­ма  — на­сто­я­щая боль­шая де­рев­ня. (26)Идёшь от Волги, под­ни­ма­ешь­ся в гору; плывёт в воз­ду­хе далёкий звон ко­ло­ко­лов Ипа­тьев­ско­го мо­на­сты­ря. (27)Тихо здесь после Моск­вы, и так легко, так сво­бод­но ды­шит­ся!

(28)Ху­дож­ник снял ком­нат­ку в ме­зо­ни­не боль­шо­го де­ре­вен­ско­го дома. (29)Но пер­вые дни, даже не­де­ли, ра­бо­та не кле­и­лась. (30)Стоял у окош­ка, смот­рел на занесённые сне­гом избы, на ветхую ка­мен­ную цер­ков­ку, на хму­рое небо да уз­ло­ва­тые голые берёзы с чёрными про­шло­год­ни­ми гнёздами. (31)Ничто не тро­га­ло в этом пей­за­же серд­ца ху­дож­ни­ка. (32)На­де­вал са­по­ги, долго шёл по по­бу­рев­шей от грязи до­ро­ге, при­смат­ри­вал­ся, при­слу­ши­вал­ся, но весна не при­хо­ди­ла. (33)Воз­вра­ща­ясь в дом, он пе­чаль­но взды­хал, жа­лу­ясь хо­зяй­ке:

(34)  — Да­ле­ко ещё до весны, Дарья Пет­ров­на. (35)Ой, далёконь­ко...

(36)Но весна при­ш­ла, как она при­хо­дит все­гда,  — не­ожи­дан­но, сразу. (37)Од­на­ж­ды утром раз­бу­ди­ли ху­дож­ни­ка не­уго­мон­ные пти­чьи крики. (38)Он гля­нул в окош­ко и рас­сме­ял­ся, как ребёнок, по­то­му что за окном го­лу­бе­ло небо. (39)На­ско­ро на­ки­нув халат, Сав­ра­сов на­стежь рас­пах­нул створ­ки окна. (40)Рез­кий холод во­рвал­ся в ком­на­ту, но ху­дож­ник не за­ме­чал этого. (41)Вот оно! (42)На­ча­лось!.. (43)Роб­кий луч солн­ца про­ло­жил по сне­гам го­лу­бые тени, снег стал рых­лым, по­ри­стым, слов­но вата, ма­лень­ки­ми зер­каль­ца­ми за­бле­сте­ли пер­вые лу­жи­цы. (44)Но глав­ное  — птицы! (45)С ли­ку­ю­щим прон­зи­тель­ным кри­ком, ста­я­ми и в оди­ноч­ку, они кру­жи­лись в про­зрач­ном ве­сен­нем воз­ду­хе, и уны­лые чёрные гнёзда ожили: во­круг них хло­по­чут уже, кри­чат и ра­ду­ют­ся при­ле­тев­шие из-за моря дол­го­ждан­ные гости.

(46)Шаги за­скри­пе­ли по лест­ни­це, от­кры­лась дверь, и в ком­на­ту за­гля­ну­ла хо­зяй­ка. (47)Уви­дев от­кры­тое окно, она по­тя­ну­лась его за­крыть, но Сав­ра­сов оста­но­вил её.

(48)  — Кон­дра­тьич, а Кон­дра­тьич! (49)Чай бу­дешь пить? (50)Я са­мо­вар вски­пя­ти­ла.

(51)  — Потом, потом, хо­зя­юш­ка. (52)Не до того мне сей­час! (53)Грачи при­ле­те­ли!  — ото­звал­ся он, взвол­но­ван­ный.

(54)Схва­тив па­лит­ру, так и не за­хлоп­нув окна, ху­дож­ник стал при­стра­и­вать­ся на под­окон­ни­ке со своей ра­бо­той. (55)На­пе­вая, на­бра­сы­вал на белом хол­сте со­гре­тые пер­вым лучом весны де­ре­вья, и по­чер­нев­шие избы, и ма­лень­кую цер­ков­ку.

(56)По­че­му же так долго не мог взять­ся ху­дож­ник  — при­знан­ный ма­стер пей­за­жа  — за кисти и крас­ки? (57)Чего он ждал, чего ему не хва­та­ло? (58)Он ждал и нашёл на­ко­нец такой мо­мент, когда в при­ро­де вдруг всё стало ме­нять­ся. (59)Те­перь он мог по­ка­зать при­ро­ду в дви­же­нии. (60)«Грачи при­ле­те­ли!»  — так ска­за­лось, так и на­звал он свою кар­ти­ну, став­шую впо­след­ствии зна­ме­ни­той. (61)В этой кар­ти­не он вы­ра­зил всё, что то­ми­ло его, чего ожи­дал он с таким не­тер­пе­ни­ем,  — пер­вое ду­но­ве­ние весны.

(По О.М. Ту­бе­ров­ской*.)

*Ту­бе­ров­ская Ольга Ми­хай­лов­на (род. в 1940 г.) - со­вет­ский пи­са­тель, ис­кус­ство­вед, автор книги «В го­стях у кар­тин».

(5)Я вышел из рубки на крыло мо­сти­ка. (6)Ветер, дождь и ночь сразу стали гром­ки­ми. (7)Я под­нял к гла­зам би­нокль. (8)В стёклах за­ко­лы­ха­лись белые над­строй­ки теп­ло­хо­да, спа­са­тель­ные вель­бо­ты, тёмные от дождя чехлы и птицы  — рас­пушённые вет­ром мок­рые ко­моч­ки. (9)Они ме­та­лись между ан­тен­на­ми и пы­та­лись спря­тать­ся от ветра за тру­бой.

(10)Па­лу­бу на­ше­го теп­ло­хо­да вы­бра­ли эти ма­лень­кие бес­страш­ные птицы в ка­че­стве вре­мен­но­го при­ста­ни­ща в своём дол­гом пути на юг. (11)Ко­неч­но, вспом­нил­ся Сав­ра­сов: грачи, весна, ещё лежит снег, а де­ре­вья просну­лись. (12)И всё во­об­ще вспом­ни­лось, что бы­ва­ет во­круг нас и что бы­ва­ет внут­ри наших душ, когда при­хо­дит рус­ская весна и при­ле­та­ют грачи и сквор­цы. (13)Это не опи­шешь. (14)Это воз­вра­ща­ет в дет­ство. (15)И это свя­за­но не толь­ко с ра­до­стью от про­буж­де­ния при­ро­ды, но и с глу­бо­ким ощу­ще­ни­ем ро­ди­ны, Рос­сии.

(16)И пус­кай ру­га­ют наших рус­ских ху­дож­ни­ков за ста­ро­мод­ность и ли­те­ра­тур­ность сю­же­тов. (17)3а име­на­ми Сав­ра­со­ва, Ле­ви­та­на, Се­ро­ва, Ко­ро­ви­на, Ку­сто­ди­е­ва скры­ва­ет­ся не толь­ко веч­ная в ис­кус­стве ра­дость жизни. (18)Скры­ва­ет­ся имен­но рус­ская ра­дость, со всей её неж­но­стью, скром­но­стью и глу­би­ной. (19)И как про­ста рус­ская песня, так про­ста жи­во­пись.

(20)И в наш слож­ный век, когда ис­кус­ство мира му­чи­тель­но ищет общие ис­ти­ны, когда за­пу­тан­ность жизни вы­зы­ва­ет не­об­хо­ди­мость слож­ней­ше­го ана­ли­за пси­хи­ки от­дель­но­го че­ло­ве­ка и слож­ней­ше­го ана­ли­за жизни об­ще­ства,  — в наш век ху­дож­ни­кам тем более не сле­ду­ет за­бы­вать об одной про­стой функ­ции ис­кус­ства  — бу­дить и осве­щать в со­пле­мен­ни­ке чув­ство ро­ди­ны.

(21)Пус­кай наших пей­за­жи­стов не знает за­гра­ни­ца. (22)Чтобы не про­хо­дить мимо Се­ро­ва, надо быть рус­ским. (23)Ис­кус­ство тогда ис­кус­ство, когда оно вы­зы­ва­ет в че­ло­ве­ке ощу­ще­ние пусть мимолётного, но сча­стья. (24)А мы устро­е­ны так, что самое прон­зи­тель­ное сча­стье воз­ни­ка­ет в нас тогда, когда мы ощу­ща­ем лю­бовь к Рос­сии. (25)Я не знаю, есть ли у дру­гих наций такая не­рас­тор­жи­мая связь между эс­те­ти­че­ским ощу­ще­ни­ем и ощу­ще­ни­ем ро­ди­ны...

(По В. Ко­нец­ко­му)

(9)А че­ло­век шумит. (10)Он шумит спо­за­ран­ку и до­позд­на, пред­на­ме­рен­но и не­пред­на­ме­рен­но, ра­бо­тая и раз­вле­ка­ясь. (11)И этот шум никак не со­от­но­сит­ся с до­сти­га­е­мым бла­го­да­ря ему ре­зуль­та­том. (12)Так и хо­чет­ся ска­зать, что шум со­став­ля­ет «при­ви­ле­гию» че­ло­ве­ка в мире, ибо всё, что при­ро­да даёт на­ше­му слуху,  — это та­ин­ствен­ный и мно­го­зна­чи­тель­ный звук, а не на­зой­ли­вый и пу­стой шум. (13)Поражённые и за­хва­чен­ные, стоим мы, когда свой голос под­ни­ма­ет гром, вул­кан или ура­ган, и вни­ма­ем этому го­ло­су, ко­то­рый воз­на­ме­рил­ся ска­зать нам нечто ве­ли­че­ствен­ное. (14)Рокот Рейн­ско­го во­до­па­да или моря, об­ва­лы гор­ной ла­ви­ны, шёпот леса, жур­ча­нье ручья, пение со­ло­вья мы слы­шим не как шум, а как речь или песню род­ствен­ных нам, но та­ин­ствен­ных сил. (15)Гро­хот трам­ва­ев, треск и ши­пе­ние фаб­рик, рёв мо­то­цик­лов, визг тор­мо­зя­щих ав­то­мо­би­лей, хло­па­нье кнута, от­би­ва­ние косы, рез­кие звуки му­сор­ных машин и, ах, так часто... рёв радио  — это шум, до­куч­ли­вый шум, так ни­чтож­но мало зна­ча­щий в ду­хов­ном смыс­ле. (16)Шум при­сут­ству­ет везде, где звук мало зна­чит или вовсе ни­че­го не зна­чит, где гро­мы­ха­ние, сви­сте­ние, жуж­жа­ние, гу­де­ние, рёв, про­ни­кая в че­ло­ве­ка, мало что дают ему. (17)Шум  — дерз­кий и разо­ча­ро­вы­ва­ю­щий, кич­ли­вый и пу­стой, са­мо­уве­рен­ный и по­верх­ност­ный, бес­по­щад­ный и лжи­вый. (18)Можно при­вык­нуть к шуму, но ни­ко­гда нель­зя им на­сла­ждать­ся. (19)Он не таит в себе ни­че­го ду­хов­но­го. (20)Он «го­во­рит», не имея что ска­зать. (21)По­это­му вся­кое пло­хое ис­кус­ство, вся­кая глу­пая речь, вся­кая пу­стая книга  — шум.

(22)При этом шум воз­ни­ка­ет из ду­хов­но­го «ничто» и рас­тво­ря­ет­ся в ду­хов­ном «ничто». (23)Он вы­ма­ни­ва­ет че­ло­ве­ка из его ду­хов­но­го убе­жи­ща, из его со­сре­до­то­чен­но­сти, раз­дра­жа­ет его, свя­зы­ва­ет, так что тот живёт уже не ду­хов­ной, а ис­клю­чи­тель­но внеш­ней жиз­нью. (24)Го­во­ря язы­ком со­вре­мен­ной пси­хо­ло­гии, он при­ви­ва­ет че­ло­ве­ку «экс­тра­верт­ную уста­нов­ку», ничем не воз­ме­щая ему это. (25)При­мер­но так: «При­вет­ствую тебя, че­ло­век!.. (26)По­слу­шай-ка! (27)Впро­чем, мне не­че­го тебе ска­зать!..»

(28)И снова... (29)И снова... (30)Бед­ный че­ло­век под­вер­га­ет­ся на­пад­кам и даже не может от­ра­зить на­па­да­ю­ще­го: «Если тебе не­че­го ска­зать, оставь меня в покое». (31)И чем боль­ше че­ло­век за­хва­чен шумом, тем при­выч­нее для его души вни­ма­ние к чисто внеш­не­му. (32)Бла­го­да­ря шуму внеш­ний мир де­ла­ет­ся зна­чи­мым. (33)Он оглу­ша­ет че­ло­ве­ка, по­гло­ща­ет его. (34)Шум, так ска­зать, «ослеп­ля­ет» вос­при­я­тие, и че­ло­век ста­но­вит­ся ду­хов­но «глух».

(35)Шум пе­ре­кры­ва­ет всё: во внеш­нем  — пение мира, от­кро­ве­ние при­ро­ды, вдох­но­ве­ние от кос­ми­че­ско­го без­мол­вия. (36)Во внут­рен­нем  — воз­ник­но­ве­ние слова, рож­де­ние ме­ло­дии, от­дох­но­ве­ние души, покой ра­зу­ма. (37)По­то­му что во­ис­ти­ну, где нет ти­ши­ны, там нет покоя. (38)Где шумит ни­чтож­ное, там смол­ка­ет Веч­ное.

(39)Робка также и муза. (40)Как легко спуг­нуть её шумом!.. (41)Нежна её сущ­ность, голос её нежен. (42)А шум  — дерз­кий па­рень. (43)Ни­че­го не знает этот гру­би­ян о та­ин­ствен­ной из­на­чаль­ной ме­ло­дии, ко­то­рая под­ни­ма­ет­ся из ко­лод­ца души, ино­гда во­про­шая, ино­гда взы­вая, ино­гда взды­хая. (44)Он вы­тес­ня­ет эту ме­ло­дию из зем­ной жизни и зем­ной му­зы­ки...

(45)От этого бед­ствия я не знаю уте­ше­ния. (46)Есть толь­ко одно: по­бо­роть шум...

(По И. Ильи­ну*)

*Иван Алек­сан­дро­вич Ильин (1882-1954)  — из­вест­ный рус­ский фи­ло­соф, пра­во­вед, ли­те­ра­тур­ный кри­тик, пуб­ли­цист.

(7)Не­дав­но над этими ме­ста­ми летал самолёт и опрыс­ки­вал лес хи­ми­че­ской жид­ко­стью. (8)Было за­ду­ма­но рас­ши­рить пло­щадь лугов. (9)Под­счи­та­ли, что кор­че­вать живой лес до­ро­же, чем отра­вить его с самолёта, а потом уж кор­че­вать. (10)Дело не новое, оно при­вле­ка­тель­но де­ше­виз­ной и по­то­му счи­та­ет­ся про­грес­сив­ным и вы­год­ным. (11)Не­со­мнен­но, есть в этом деле зна­чи­тель­ные плюсы. (12)Но есть и очень боль­шие ми­ну­сы. (13)Их не все­гда за­ме­ча­ют. (14)А ведь здесь по­гиб­ло два­дцать семь лосей, за­губ­ле­ны те­те­ре­ва, мел­кие птицы, спа­сав­шие окрест­ные поля и лес от вре­ди­те­лей. (15)Гиб­нут на­се­ко­мые, мно­гие из ко­то­рых  — наши дру­зья. (16)Какой бух­гал­тер возьмётся те­перь под­счи­ты­вать вы­го­ду опе­ра­ции?! (17)И это ещё не всё. (18)Ты­ся­чи людей боль­шо­го го­ро­да едут в лес. (19)Пение птиц, вся­кое про­яв­ле­ние жизни со­став­ля­ют ра­дость этих про­гу­лок. (20)Встре­ча же с круп­ным зве­рем че­ло­ве­ку ино­гда за­по­ми­на­ет­ся на всю жизнь. (21)При­кинь­те же, сколь­ким людям не встре­тят­ся два­дцать семь лосей. (22)Какой бух­гал­те­ри­ей из­ме­ря­ет­ся эта по­те­ря?

(23)Что же, не на­шлось че­ло­ве­ка, ко­то­рый мог бы пред­ви­деть беду? (24)Со­всем на­о­бо­рот. (25)3асыпа́ли со­от­вет­ству­ю­щие учре­жде­ния пись­ма­ми. (26)А там своё суж­де­ние. «(27)У нас план. (28)И чего шум под­ня­ли? (29)Ве­ще­ство впол­не без­опас­ное. (30)Ни­че­го не слу­чит­ся с вашим зверьём».

(31)Свя­ты­ми гла­за­ми те­перь гля­дят от­вет­ствен­ные чи­нов­ни­ки на тех, кто бил тре­во­гу:

(32)— Мы? (33)Лоси по­гиб­ли от чего-то дру­го­го. (34)У нас есть ин­струк­ция. (35)Вот, чи­тай­те: «Дан­ное ве­ще­ство ток­сич­но для че­ло­ве­ка и жи­вот­ных. (36)Если не со­блю­дать осто­рож­ность, могут быть отрав­ле­ния, а также по­ни­жа­ет­ся ка­че­ство мо­ло­ка у коров...» (37)Вот ви­ди­те, ка­че­ство мо­ло­ка... (38)Про лосей же ни слова...

(39)— Но ведь можно было об этом до­га­дать­ся. (40)Пре­ду­пре­жда­ли же...

(41)— Мы со­глас­но ин­струк­ции...

(42)Вот и весь раз­го­вор.

(43)...В деле, где схо­дят­ся при­ро­да и химия, нами ру­ко­во­дить долж­ны Осто­рож­ность, Муд­рость, Лю­бовь к нашей ма­те­ри-земле, жи­во­му, что укра­ша­ет жизнь и ра­ду­ет че­ло­ве­ка. (44)Мы не долж­ны за­бы­вать в любом деле о самом глав­ном  — о че­ло­ве­че­ском здо­ро­вье, не долж­ны пре­не­бре­гать сча­стьем слы­шать пение птиц, ви­деть цветы у до­ро­ги, ба­боч­ку на под­окон­ни­ке и зверя в лесу...

(По В. Пес­ко­ву*)

* Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (род. в 1930 г.)  — со­вре­мен­ный пи­са­тель-очер­кист, жур­на­лист, пу­те­ше­ствен­ник.

(4)Пу­стын­но было в парке и тихо. (5)И вдруг из леса через до­ро­гу в пяти шагах от меня про­сле­до­вал заяц. (6)Он не про­бе­жал, а мед­лен­но про­пры­гал мимо, удо­сто­ив меня лишь косым взгля­дом. (7)Не­вда­ле­ке от меня он оста­но­вил­ся, поскрёб за ухом длин­ной зад­ней ногой и тихо-мирно упры­гал в кусты. (8)Эко со­бы­тие, ска­же­те. (9)Од­на­ко на­стро­е­ние моё сразу пе­ре­ме­ни­лось. (10)Я шёл, по­сви­сты­вая, вспо­ми­нал зайца, пред­став­ляя, что он сей­час де­ла­ет. (11)Дома за чаем опять зайца вспом­нил. (12)И стало на душе хо­ро­шо и тепло.

(13)Яв­ле­ние это обыч­ное. (14)Пойдёшь с рюк­за­ком за город и, если ни­че­го жи­во­го за день не усмот­рел, воз­вра­ща­ешь­ся хоть и до­воль­ный ходь­бой, но всё-таки с ощу­ще­ни­ем, что чего-то важ­но­го не было. (15)Этим важ­ным может быть утка, с трес­ком и кря­ка­ньем взле­тев­шая из-под ног с ма­лень­ко­го пруда. (16)Это могут быть увле­ка­тель­ные, за­хва­ты­ва­ю­щие сцены по­един­ка двух ле­ту­нов  — лег­ко­кры­лой стре­ко­зы и длин­но­хво­стой со­ро­ки. (17)Или вдруг в би­нокль уви­дел: тру­до­лю­би­вый дятел тас­ка­ет птен­цам в дуп­лян­ку не ли­чи­нок, а со­зрев­шие ягод­ки зем­ля­ни­ки.

(18)Всё живое, тесно пе­ре­плетённое мно­же­ством свя­зей, яв­ля­ет собой чудо с на­зва­ни­ем Жизнь, очень воз­мож­но, един­ствен­ную в бес­край­ней Все­лен­ной. (19)Вся­кое про­яв­ле­ние жизни даёт ощу­ще­ние ра­до­сти бытия. (20)Из всех че­ло­ве­че­ских цен­но­стей глав­ная цен­ность  — сама жизнь с вос­хо­дом солн­ца, с об­ла­ка­ми, пе­ни­ем птиц, ква­ка­ньем ля­гу­шек, трю­ка­ньем сверч­ка и ше­ле­стом трав.

(21)Об­ра­зы при­ро­ды со­про­вож­да­ют людей с самой глу­бо­кой древ­но­сти. (22)Сцены охоты древ­ние люди оста­ви­ли нам в на­след­ство на сте­нах пещер, на кам­нях в виде ску­пых ца­ра­пин, изоб­ра­жа­ю­щих лосей, ка­ба­нов, туров. (23)Ны­неш­няя тех­ни­ка даёт воз­мож­ность уви­деть зве­рей и птиц в есте­ствен­ных крас­ках и об­ста­нов­ке. (24)Мы видим эпи­зо­ды их жизни, и в душе по­яв­ля­ет­ся тёплое чув­ство. (25)Они где-то есть, эти звери, они ещё бе­га­ют, рычат, пря­чут­ся или про­яв­ля­ют, как и мы, люди, лю­бо­пыт­ство…

(26)Желая ис­пы­тать это тёплое чув­ство, на го­род­ских эта­жах мы дер­жим кошек, собак, по­пу­га­ев, белок, рыбок в ак­ва­ри­уме. (27)Врачи го­во­рят, что по­гла­жи­ва­ние кошки или корм­ле­ние си­ни­цы с ла­до­ни це­ли­тель­ны для че­ло­ве­че­ской пси­хи­ки. (28)Заяц, встре­чен­ный в парке, ис­пра­вил моё на­стро­е­ние. (29)А сколь­ко слу­ча­ев, когда че­ло­ве­ка с жиз­нью свя­зы­ва­ет толь­ко ни­точ­ка об­ще­ния с со­ба­кой, с обык­но­вен­ны­ми во­ро­бья­ми или во­ро­на­ми!

(30)Быв­шая ра­бот­ни­ца нашей ре­дак­ции время от вре­ме­ни по те­ле­фо­ну до­кла­ды­ва­ет мне о жизни ворон во дворе, о том, что они любят есть, как без­оши­боч­но узна­ют её в массе людей.

(31)А ста­руш­ка у нас во дворе каж­дое утро носит во­ро­бьям крош­ки. (32)И я вижу ра­дость на лице жен­щи­ны, на­блю­да­ю­щей, как су­ет­ли­вые птич­ки под­би­ра­ют рас­сы­пан­ный корм. (33)Ино­гда мне ка­жет­ся: не при­ле­тят во­ро­бьи к её вы­хо­ду из подъ­ез­да, и ста­руш­ка умрёт от об­ры­ва по­след­ней ни­точ­ки, со­еди­ня­ю­щей её с жиз­нью. (34)Как-то мы раз­го­во­ри­лись с ней,

и она при­зна­лась, что ни разу не ви­де­ла в жизни, как про­ле­та­ют и кри­чат жу­рав­ли. (35)Я рас­ска­зал ей, как жу­рав­ли вес­ною тан­цу­ют, раз­бив­шись на пары, и кри­чат так, что го­ло­са их сли­ва­ют­ся в один тор­же­ству­ю­щий звук любви. (36)Ста­руш­ка слу­ша­ла вни­ма­тель­но и, про­ща­ясь, ска­за­ла три слова: «Какой вы счаст­ли­вый…» (37)Яс­но­по­лян­ский муд­рец писал то же самое

в днев­ни­ках: «Сча­стье  — это быть с при­ро­дой, ви­деть её, го­во­рить с ней».

(По В. М. Пес­ко­ву*)

* Ва­си­лий Ми­хай­ло­вич Пес­ков (1930—2013)  — со­вет­ский и рос­сий­ский пи­са­тель, жур­на­лист, фо­то­кор­ре­спон­дент, пу­те­ше­ствен­ник.

(9)Во­про­сы, ко­то­рые он за­да­вал, были про­сты­ми и од­но­вре­мен­но глу­бо­ки­ми имен­но бла­го­да­ря своей про­сто­те. (10)Он хотел знать всё о небе, о звёздах, о гра­ни­цах Все­лен­ной. (11)Он хотел знать, по­че­му на­се­ко­мые ле­та­ют и по­че­му у че­ло­ве­ка нет кры­льев. (12)Он хотел знать, от­че­го люди пла­чут и по­че­му ему ино­гда хо­чет­ся сме­ять­ся и кри­чать... (13)Но ро­ди­те­ли от­ве­ти­ли ему лишь улыб­кой и шут­ка­ми. «(14)И в кого толь­ко пошёл этот малыш? (15)Он ни в чём не похож на нас... (16)И мне даже стыд­но за его во­про­сы, такое впе­чат­ле­ние, что он со­всем ни­че­го не по­ни­ма­ет... (17)По­че­му ты не такой, как осталь­ные твои то­ва­ри­щи? (18)По­че­му ты не иг­ра­ешь с дру­зья­ми? (19)Сынок, что ещё я могу рас­ска­зать тебе про луну, если не знаю боль­ше того, что уже рас­ска­зал?»

(20)Пре­жде си­я­ю­щий и счаст­ли­вый взгляд ребёнка сде­лал­ся хму­рым, как осен­ние не­бе­са, на него легла тень, ко­то­рая лучше ты­ся­чи сло­ва­рей могла бы рас­ска­зать, что такое грусть. (21)И мне ка­жет­ся, что имен­но в этот миг он утра­тил свою до­вер­чи­вость и не­по­сред­ствен­ность и, сам того не желая и не по­ни­мая, рань­ше вре­ме­ни по­взрос­лел. (22)Он усво­ил же­сто­кий жиз­нен­ный урок: надо мол­чать, стал­ки­ва­ясь с не­по­ни­ма­ни­ем, пря­тать в глу­би­не души свои со­кро­вен­ные мечты, не го­во­рить о пре­крас­ном, а вы­ска­зы­вать лишь то, что дру­гие хотят услы­шать.

(23)И если сна­ча­ла я уви­де­ла ребёнка, то те­перь пе­ре­до мной был взрос­лый че­ло­век, на чьих пле­чах лежал груз пе­ре­жи­то­го, груз боли и гру­сти. (24)По­че­му мы об­ре­ка­ем на ги­бель кра­со­ту и не­вин­ность? (25)Где тот ребёнок, ко­то­рый когда-то жил в нас и чей голос до сих пор дол­жен был бы зву­чать в нашем серд­це, про­буж­дая не­ис­чер­па­е­мое лю­бо­пыт­ство и по­треб­ность в любви? (26)Не­уже­ли мы боль­ше не спо­соб­ны вос­при­ни­мать доб­рое и чи­стое? (27)Не­уже­ли наше взрос­ле­ние обя­за­тель­но свя­за­но с по­те­рей дет­ско­го уме­ния удив­лять­ся?

(28)Пе­чаль­ным ока­зал­ся тот день, когда я уви­де­ла этого ребёнка.

(29) Те­перь я не­устан­но буду всмат­ри­вать­ся в лица окру­жа­ю­щих в по­ис­ках дру­го­го та­ко­го же взгля­да, ко­то­рый по­ве­да­ет мне о бес­хит­рост­но­сти пер­вых иде­а­лов, ещё не за­грязнённых раз­гу­лом со­вре­мен­но­го ритма жизни.

(30) Я буду ис­кать юные, пыт­ли­вые и неж­ные глаза; глаза, в ко­то­рых от­ра­жа­ет­ся тоска по небу и веч­ным во­про­сам, что на­хо­дят ответ лишь в глу­би­не че­ло­ве­че­ской души, спя­щей се­год­ня в ожи­да­нии луч­ших времён.

* Делия Стейн­берг Гу­сман (род. в 1943 году)  — ар­ген­тин­ский и ис­пан­ский му­зы­кант, фи­ло­соф, куль­ту­ро­лог, пи­са­тель, автор мно­же­ства работ, книги «Се­год­ня я уви­де­ла...».

—   (3)В чём дело?

—⁡⁡ (4)Здрав­ствуй­те,  — ска­за­ла Елена Пет­ров­на, еле сдер­жи­ва­ясь, чтобы не вспы­лить от обиды за такой приём.  —⁡⁡ (5)Мне нужно по­го­во­рить о вашей до­че­ри.

—⁡⁡ (6)О до­че­ри?..  —⁡⁡ Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на обер­ну­лась к Та­ма­ре.  —⁡⁡ (7)Ты что на­тво­ри­ла?

—⁡⁡ (8)Я бы хо­те­ла по­го­во­рить, по­со­ве­то­вать­ся с вами,  —⁡⁡ ска­за­ла Елена Пет­ров­на, чув­ствуя, что на лице у неё про­сту­па­ют крас­ные пятна.

—⁡⁡ (9)Ну что ж, вой­ди­те!  —⁡⁡ со вздо­хом при­гла­си­ла Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на.  —⁡⁡ (10)О чём со­ве­то­вать­ся-то нам с вами, не знаю... (11)Та­ма­ра, иди-ка от­сю­да...

(12)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на, же­стом при­гла­сив Елену Пет­ров­ну сесть, усе­лась пер­вая. (13)Крес­ло скрип­ну­ло под её тя­же­стью. (14)Елена Пет­ров­на села тоже.

—⁡⁡ (15)Ваша дочь плохо учит­ся,  —⁡⁡ ска­за­ла учи­тель­ни­ца.  —⁡⁡ (16)Она не де­ла­ет до­маш­них за­да­ний, не учит уро­ков...

(17)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­смот­ре­ла на неё с удив­ле­ни­ем:

—⁡⁡ (18)А я-то при чём же? (19)Я, что ли, буду за неё уроки учить?

—⁡⁡ (20)Но вы мо­же­те и долж­ны сле­дить за тем, чтобы она го­то­ви­ла уроки.

(21)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на от­вер­ну­лась, мах­нув рукой:

—⁡⁡ (22)Не до того мне. (23)Не до того! (24)Сами управ­ляй­тесь.

—⁡⁡ (25)А разве вам всё равно, как учит­ся ваша дочь?  — спро­си­ла Елена Пет­ров­на спо­кой­но, хотя в гла­зах уже го­ре­ли огонь­ки.  —⁡⁡ (26)Пой­ми­те меня, прошу вас! (27)Я не жа­ло­вать­ся при­ш­ла, а про­сто по­со­ве­то­вать­ся...(28) По­мо­ги­те мне!

(29)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на по­жа­ла пле­ча­ми:

—⁡⁡ (30)Ну уж, го­лу­буш­ка...

—⁡⁡ (31)Меня зовут Елена Пет­ров­на.

—⁡⁡ (32)Очень хо­ро­шо, что вас зовут Елена Пет­ров­на. (33)Но уж я вам скажу от­кро­вен­но, Елена Пет­ров­на. (34)Вот, ска­жем, для при­ме­ра, порт­ни­ха шьёт мне пла­тье  — и по­мо­щи ни­ка­кой не про­сит. (35)Вот, ска­жем, при­хо­дит монтёр чи­нить элек­три­че­ство  — и тоже по­мо­щи не про­сит. (36)Да и чудно было бы, если бы они по­мо­щи про­си­ли, ведь они же за свою ра­бо­ту день­ги по­лу­ча­ют. (37)А по­че­му же вам надо по­мо­гать? (38)Вам ведь тоже день­ги пла­тят... (39)Моё дело  — кор­мить ребёнка, оде­вать. (40)А уж учить  — это ваше дело. (41)А если моя дочь плохо учит­ся, зна­чит, вы, го­лу­буш­ка... уж вы меня из­ви­ни­те... зна­чит, вы учи­тель­ни­ца так себе... (42)Не­важ­ная вы учи­тель­ни­ца.

(43)Елена Пет­ров­на вско­чи­ла.

—⁡⁡ (44)Ваше рав­но­ду­шие меня по­тря­са­ет!  —⁡⁡ ска­за­ла она дро­жа­щим от гнева го­ло­сом.  —⁡⁡ (45)Может быть, я не­важ­ная учи­тель­ни­ца, но вы очень пло­хая мать!

(46)Она с пы­ла­ю­щим лицом быст­ры­ми ша­га­ми вышла из ком­на­ты. (47)Хлоп­ну­ла вход­ная дверь.

(48)Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на слег­ка по­крас­не­ла, глаза её сверк­ну­ли.  —⁡⁡ (49)Ещё чище! (50)Здрав­ствуй­те! (51)Те­перь уж и мать пло­хая! (52)Не ви­да­ли вы пло­хих-то ма­те­рей. (53)Вон по двору де­тиш­ки бе­га­ют: у иного и под носом не про­мы­то, и пу­го­ви­цы все обо­рван­ные... (54)А у моей всё на­чи­ще­но да на­гла­же­но. (55)Я бе­ре­гу де­воч­ку, чтобы ни­ка­кой ра­бо­ты, ни­ка­кой за­бо­ты, не поз­во­ляю ей но­со­во­го плат­ка вы­сти­рать! (56)И не­за­чем ей это де­лать: у нас есть дом­ра­бот­ни­ца, мы за это ей пла­тим... (57)Ишь ты! (58)Это я-то пло­хая мать!

(59)Но, вдруг со­об­ра­зив, что её никто не слу­ша­ет, Ан­то­ни­на Ан­д­ро­нов­на вста­ла и пошла в сто­ло­вую обе­дать.

(по Л. Ф. Во­рон­ко­вой*)

*Лю­бовь Фёдо­ров­на Во­рон­ко­ва (1906-1976) со­вет­ская пи­са­тель­ни­ца, автор мно­гих дет­ских книг и цикла ис­то­ри­че­ских по­ве­стей для детей.

— (4)Ну, а в чём же трюк?  — спро­си­ла я.

(5)Во­ло­дя, по­смот­рев на меня так, как смот­рят на че­ло­ве­ка, в ум­ствен­ных спо­соб­но­стях ко­то­ро­го со­мне­ва­ют­ся, ска­зал: «(6)Ве­ло­си­пед едет...»

(7)Я вошла в зал, когда Во­ло­дя на ве­ло­си­пе­де делал круг. (8)Потом на ходу ему на плечи вспрыг­нул Глеб, потом на под­нож­ке ве­ло­си­пе­да ока­за­лась Лида, ко­то­рая в один миг, как по лест­ни­це, взо­бра­лась сна­ча­ла на спину Во­ло­ди, затем на плечи Глеба и вы­тя­ну­лась, под­няв одну руку. (9)Ве­ло­си­пед стал на­би­рать ско­рость.

(10)Зал замер. (11)И тут Лида за­де­ла го­ло­вой де­ко­ра­цию, ви­сев­шую под по­тол­ком. (12)От не­ожи­дан­но­сти де­вуш­ка кач­ну­лась и на­ча­ла па­дать. (13)Глеб пы­тал­ся по­мочь ей вы­тя­нуть­ся, но ему не уда­лось это, и они оба стали мед­лен­но ва­лить­ся назад. (14)Я ви­де­ла на­пряжённые руки и спину Во­ло­ди, не­ве­ро­ят­ные уси­лия всех трёх вы­ров­нять по­ло­же­ние.

(15)И вот, под­чи­ня­ясь уси­ли­ям их воли и му­ску­лов, пи­ра­ми­да стала вы­прям­лять­ся. (16)Но, вы­пря­мив­шись, они не смог­ли удер­жать­ся в нуж­ном им по­ло­же­нии и те­перь стали ва­лить­ся вперёд и, что самое страш­ное, из круга дви­же­ния...

(17)Тот, кто ездит на ве­ло­си­пе­де, знает ос­нов­ной прин­цип езды: в какую сто­ро­ну па­да­ешь, в ту и нужно по­во­ра­чи­вать руль. (18)Во­ло­де по­вер­нуть руль было не­ку­да, так как те­перь на­клон был туда, где была ор­кест­ро­вая яма.

(19)Глеб и Лида мед­лен­но и не­умо­ли­мо па­да­ли вперёд. (20)Это зна­чит уве­чье, может быть, даже смерть. (21)Не­об­хо­ди­мо было сде­лать так, чтобы они упали не в яму, а на сцену. (22)А даль­ше про­изо­шло сле­ду­ю­щее.

(23)Во­ло­дя ско­ман­до­вал «ап» и, от­толк­нув­шись от пе­да­лей ве­ло­си­пе­да, через руль прыг­нул в ор­кест­ро­вую яму. (24)Таким об­ра­зом, Глеб, по­те­ряв плечи, на ко­то­рых он стоял, очу­тил­ся на полу, у самой рампы. (25)От не­ожи­дан­но­го при­зем­ле­ния Глеба Лида, сто­яв­шая у него на пле­чах, толь­ко слег­ка кач­нув­шись, спрыг­ну­ла и вста­ла на самом краю рампы.

(26)Зал ревел от вос­тор­га, а Глеб и Лида, улы­ба­ясь пуб­ли­ке, ис­ка­ли гла­за­ми Во­ло­дю. (27)А ви­нов­ник спа­се­ния, очу­тив­шись в ор­кест­ро­вой яме, скрыл­ся под сце­ной и через се­кун­ду по­явил­ся на сцене, рас­кла­ни­ва­ясь как ни в чём не бы­ва­ло. (28)Раз­да­лись новая буря ап­ло­дис­мен­тов и крики «бис».

(29)Под не­смол­ка­е­мые ап­ло­дис­мен­ты зри­те­лей трюк был по­вторён, но, ра­зу­ме­ет­ся, без прыж­ка в ор­кестр.

(30)Всё это про­изо­шло в те­че­ние двух минут, и даже не все сто­я­щие за ку­ли­са­ми актёры по­ня­ли, что про­изо­шло, не го­во­ря уже о зри­те­ле.

(31)Те, кто понял, ду­ма­ли: это боль­шое сча­стье, что сей­час около Дома куль­ту­ры не стоит «ско­рая по­мощь», ду­ма­ли, что жизнь че­ло­ве­че­ская  — ко­пей­ка и что про­фес­сия ак­ро­ба­тов схожа с про­фес­си­ей минёров...

(32)Когда после кон­цер­та мы ехали в нашем ав­то­бу­се в Моск­ву, жена во­ди­те­ля вос­тор­жен­но го­во­ри­ла: «(33)За­ме­ча­тель­ный се­год­ня был кон­церт, толь­ко жаль, что Ва­си­льев на бис не сде­лал пры­жок в ор­кестр.

(34)С прыж­ком ин­те­рес­нее!»

(По Е. Б. Ауэр­бах*)

* Ели­за­ве­та Бо­ри­сов­на Ауэр­бах (1912–1995)  — со­вет­ская ак­три­са те­ат­ра и кино, эст­ра­ды, пи­са­тель­ни­ца. На­род­ная ар­тист­ка РСФСР.

(7)Но толь­ко ка­за­лось. (8)И вы­яс­ни­лось это со­вер­шен­но не­ожи­дан­но. (9)Как-то, во время сту­ден­че­ской прак­ти­ки, мне при­ш­лось про­жить две не­де­ли с ар­те­лью ле­со­ру­бов. (10)И вот од­на­ж­ды ве­че­ром я не­ча­ян­но под­слу­шал раз­го­вор, за­пом­нив­ший­ся мне на­все­гда.

(11)При­сев на по­ро­ге нашей про­стор­ной зем­лян­ки, ар­тель­ный ста­ро­ста тихо бе­се­до­вал со стря­пу­хой. (12)Речь шла обо мне.

— (13)Па­рень-то он ни­че­го,— го­во­ри­ла стря­пу­ха,— гра­мот­ный, да уж боль­но серый! (14)Вос­пи­та­ния нет ни­ка­ко­го.

— (15)А что?  — за­ин­те­ре­со­вал­ся ста­ро­ста.

— (16)Да всё де­ла­ет не по-люд­ски. (17)Умы­вать­ся начнёт  — весь пол зальёт, потом под­ти­рай за ним. (18)К столу сядет  — нет, чтобы спер­ва жид­кое хле­бать, сразу, без ко­ман­ды, со дна мясо тас­кать на­чи­на­ет. (19)Уж на что не­труд­ное дело  — ложку ко рту под­не­сти, так и то не при­учен. (20)Хлеб под ложку не под­ста­вит, на стол на­ка­па­ет. (21)И где толь­ко он до­се­ле жил?

(22)Я слу­шал и чув­ство­вал, что крас­нею. (23)«Ну и ну! (24)Так, зна­чит, я «серый»?»

(25)Спер­ва я, ко­неч­но, оби­дел­ся. (26)Но потом, по­раз­мыс­лив, понял, что стря­пу­ха по-сво­е­му со­вер­шен­но права.

(27)Прав­да, по утрам я не за­бы­вал с ней по­здо­ро­вать­ся, веж­ли­во сто­ро­нил­ся, когда она несла к столу ки­пя­щий са­мо­вар или тяжёлый гор­шок со щами, а вста­вая из-за стола, бла­го­да­рил за обед. (28)Но это её не удив­ля­ло. (29)Для неё всё это было при­выч­но и есте­ствен­но. (30)Но вот те про­бе­лы в моём вос­пи­та­нии, о ко­то­рых шла речь, были очень за­мет­ны. (31)И при­ми­рить­ся с ними она не могла.

(32)Впро­чем, с моей сто­ро­ны боль­шой вины здесь не было. (33)С дет­ства я жил в квар­ти­ре с во­до­про­во­дом, ел из от­дель­ной та­рел­ки. (34)Мне не при­хо­ди­лось умы­вать­ся над вед­ром из ков­ши­ка, не слу­ча­лось есть из об­ще­го ар­тель­но­го котла. (35)По­это­му я и не знал осо­бых пра­вил по­ве­де­ния, ко­то­рые были обя­за­тель­ны для людей, жив­ших в дру­гих усло­ви­ях. (36)А вы­пол­нять их было не менее важно, чем те, го­род­ские, ко­то­рым я при­вык под­чи­нять­ся.

(37)Этот слу­чай за­ста­вил меня впер­вые за­ду­мать­ся над тем, что же такое хо­ро­шо вос­пи­тан­ный че­ло­век. (38)Ка­ко­вы на самом деле те пра­ви­ла по­ве­де­ния, ко­то­рым мы обя­за­ны под­чи­нять­ся?

(39)Впо­след­ствии я убеж­дал­ся не раз, что пра­ви­ла эти су­ще­ству­ют в любом об­ще­стве, в каж­дом кол­лек­ти­ве. (40)Кое в чём они раз­ли­ча­ют­ся. (41)Это за­ви­сит от усло­вий, в ко­то­рых живут люди.

(42)Но каких пра­вил по­ве­де­ния ни кос­нись, в глав­ном они все­гда одни и те же: ува­жай окру­жа­ю­щих, счи­тай­ся с ними. (43)Стро­го со­блю­дая пра­ви­ла по­ве­де­ния, ты бу­дешь хо­ро­шим то­ва­ри­щем всем, кто об­ща­ет­ся с тобой в семье, в школе, на от­ды­хе.

(По А. До­ро­хо­ву*)

* Алек­сей До­ро­хов  — со­вре­мен­ный пи­са­тель.

(3)Я и сам знаю, что из про­стор­но­го, во всю стену, окна от­кры­ва­ет­ся кар­ти­на при­гляд­ная. (4)В свою пору зе­ле­не­ют, жел­те­ют ли то­по­ля да берёзы под ок­на­ми, в скве­ре, даль­ше  — Волга, про­стор­ные воды её, си­не­ва ли, го­лу­биз­на, а то и свин­цо­вая стынь, за рекой све­тит пес­ча­ный берег, его косы да от­ме­ли, зай­мищ­ный лес  — до са­мо­го го­ри­зон­та, потом небо, про­стор его. (5)Всё это я вижу и, ко­неч­но, ценю. (6)Ста­рая мать моя го­во­рит: «Здесь толь­ко ху­дож­ни­ку жить, ри­со­вать...» (7)Она права. (8)Утром проснёшься, в день по­го­жий,  — в ком­на­те свет­ло, за окном раз­го­ра­ет­ся заря от неж­ной ало­сти до пла­мен­но­го по­лы­ха­нья. (9)Потом солн­це встаёт.

(10)Хо­ро­ший вид из окна. (11)Но всё равно толь­ко лишь вид, пей­заж, экран те­ле­ви­зо­ра, хоть и про­стор­ней. (12)В посёлке лет­нее утро на­чи­на­ет­ся по-иному. (13)В ком­на­те зе­ле­но­ва­тый су­мрак; не от за­на­ве­сок, а от лист­вы, той, что сна­ру­жи. (14)Проснул­ся  — и вон из дома. (15)Бо­сы­ми но­га­ми шлёпаешь по де­ре­вян­ным по­ло­ви­цам, а потом мягко сту­па­ешь по мок­рой от росы пол­зу­чей траве, чуя ще­ко­чу­щий её хо­ло­док и пар­ное тепло за ночь не остыв­шей земли.

(16)Выйдя из дома, ны­ря­ешь в зе­лень и цвет: па­ху­чие фи­ал­ки возле крыль­ца, по­лы­ха­ю­щий костёр цин­ний. (17)Смо­ро­ди­на, ви­но­град, за дво­ром  — ака­ция. (18)По тро­пин­ке к ого­ро­ду идёшь, за­де­вая го­ло­вой и пле­ча­ми влаж­ные листы и ветви ста­рой рас­ки­ди­стой вишни да сливы, вы­би­ра­ясь на не­ве­ли­кий про­стор, где кар­тош­ка да огур­цы. (19)Солн­це встаёт за де­ре­вья­ми; жёлтые лучи его там и здесь про­би­ва­ют­ся через зе­лень.

(20)Про­сто  — утро, ко­то­рое не толь­ко гла­за­ми ви­дишь, но чуешь слу­хом, чутьём, пле­ча­ми, бо­сы­ми но­га­ми, всей пло­тью и каж­дой кле­точ­кой пьёшь эту зе­лень, росу, пти­чий по­свист, солн­це, тепло, дух... (21)А всё вме­сте это на­зы­ва­ет­ся лет­нее утро, ко­то­ро­го не поймёшь, если бу­дешь гля­деть на него из окна, даже очень про­стор­но­го, во всю стену, та­ко­го, как в нашей квар­ти­ре на ше­стом этаже.

(22)Нынче  — осень, ок­тябрь. (23)Еду в гости, на хутор. (24)Под­няв­шись на гору, об­легчённо взды­хаю и все­гда оста­нав­ли­ваю ма­ши­ну. (25)За­глу­шишь мотор, вый­дешь.

(26)Об­жи­га­ю­щий льди­стый ветер, близ­кой зимы ды­ха­нье. (27)Воз­дух про­зра­чен, слов­но мо­ло­дой лёд. (28)Огром­ный не­ме­ре­ный рас­пах земли и неба. (29)Близ­ко и да­ле­ко, и вовсе да­ле­ко, но ясно и чётко ви­дят­ся степ­ные кур­га­ны, си­я­ю­щие белью ме­ло­вые осыпи, жёлтые пески, соч­ная зе­лень далёкого ози­мо­го поля, фи­о­ле­то­вая чер­но­та пашни, сты­лая про­синь реч­ной воды, тучи, плы­ву­щие от краёв се­вер­ных, а в про­га­лах, по­ми­ная о лете, го­лу­бе­ет лас­ко­вое небо. (30)Про­гля­нет солн­це  — и су­ро­вый осен­ний мир све­тит улыб­чи­во, пе­ре­ли­ва­ясь из края в край.

(31)Ти­ши­на и покой. (32)Ни люд­ско­го знака, ни ма­шин­но­го гула. (33)Лишь небо, земля, об­ла­ка, ветер. (34)Да я  — не­ча­ян­ный со­гля­да­тай.

(35)Осень, река  — и покой в мире, в душе. (36)Душа ведь не дрем­лет. (37)И хо­ро­шо здесь ду­ма­ет­ся. (38)Никто и ничто не прервёт, даже не за­де­нет дол­гие нити раз­ду­мий: о про­шлом, о бу­ду­щем, о жизни своей и чужой и, ко­неч­но, о том ве­ли­ком, что те­перь окру­жа­ет, порой рас­кры­вая свои веч­ные ис­ти­ны...

(По Б. П. Еки­мо­ву*)

* Борис Пет­ро­вич Еки­мов (род. в 1938 г.)  — рус­ский про­за­ик и пуб­ли­цист, за свою пи­са­тель­скую де­я­тель­ность со­здал более 200 про­из­ве­де­ний.

(4)Злое дело за­бы­ва­ет­ся быст­рее, чем доб­рое. (5)Может быть, это про­ис­хо­дит от­то­го, что вспо­ми­нать хо­ро­шее при­ят­нее, чем злое? (6)Ко­неч­но, при­ят­нее! (7)Но дело и в дру­гом. (8)Зло дро­бит об­ще­ство. (9)Оно «се­па­рат­но» по своей при­ро­де. (10)Добро же со­ци­аль­но в ши­ро­ком смыс­ле этого слова. (11)Оно со­еди­ня­ет, объ­еди­ня­ет, род­нит. (12)Оно вы­зы­ва­ет сим­па­тию, друж­бу, лю­бовь. (13)По­это­му злые объ­еди­не­ния не­дол­го­веч­ны. (14)Они ос­но­вы­ва­ют­ся на общ­но­сти вре­мен­ных ин­те­ре­сов.

(15)«Вол­чья стая», обозлённая, дикая, же­сто­кая, без­жа­лост­ная, оска­лив­ша­я­ся, со вздыб­лен­ной шер­стью, с на­ли­ты­ми кро­вью гла­за­ми, рано или позд­но кон­ча­ет­ся дра­кой вол­ков. (16)Объ­еди­не­ние же на почве доб­ро­го дела, доб­рых чувств, доб­ро­ты живёт даже тогда, когда за­вер­ше­но само доб­рое дело, по­слу­жив­шее при­чи­ной его со­зда­ния. (17)Доб­рое объ­еди­не­ние живёт в душах людей даже тогда, когда за­вер­ше­на и за­бы­та прак­ти­че­ская не­об­хо­ди­мость та­ко­го объ­еди­не­ния.

(18)Добро выше прак­ти­че­ской нужды! (19)По­то­му в жизни добро и, со­от­вет­ствен­но, доб­ро­та, по­жа­луй, цен­нее всего, и при этом доб­ро­та умная, це­ле­на­прав­лен­ная. (20)Умная доб­ро­та – самое цен­ное в че­ло­ве­ке, самое к нему рас­по­ла­га­ю­щее и самое в ко­неч­ном счёте вер­ное по пути к лич­но­му сча­стью. (21)Сча­стья до­сти­га­ет тот, кто стре­мит­ся сде­лать счаст­ли­вы­ми дру­гих и спо­со­бен хоть на время за­быть о своих ин­те­ре­сах, о себе. (22)Это «не­раз­мен­ный рубль».

(23)Вот тут об­ра­тим вни­ма­ние ещё на одну черту сферы добра. (24)Она плот­но свя­за­на с тра­ди­ци­я­ми род­ной куль­ту­ры, с куль­ту­рой че­ло­ве­че­ства во­об­ще, с его про­шлым и бу­ду­щим. (25)Сфера добра боль­шая. (26)Сфера добра проч­ная, не­со­кру­ши­мая, хотя и труд­нее до­сти­га­ет­ся, чем фор­ми­ру­ет­ся сфера зла. (27)Сфера добра ближе к веч­но­сти.

(28)Вот по­че­му сфера добра тре­бу­ет от каж­до­го из нас вни­ма­ния к ис­то­рии – своей и ми­ро­вой, к куль­тур­ным цен­но­стям, на­коп­лен­ным всем че­ло­ве­че­ством, к цен­но­стям гу­ма­ни­тар­ным в первую оче­редь. (29)Изоб­ра­зи­тель­ное ис­кус­ство, ли­те­ра­ту­ра, му­зы­ка, ар­хи­тек­ту­ра, гра­до­стро­и­тель­ство и при­род­ный ланд­шафт, со­здан­ный одной при­ро­дой или при­ро­дой в союзе с че­ло­ве­ком, – изу­че­ние всех этих гу­ма­ни­тар­ных цен­но­стей умно­жа­ет, укреп­ля­ет, по­вы­ша­ет нрав­ствен­ность от­дель­но­го че­ло­ве­ка и всего об­ще­ства. (30)А без нрав­ствен­но­сти, в свою оче­редь, не дей­ству­ют со­ци­аль­ные и эко­но­ми­че­ские, ис­то­ри­че­ские и любые дру­гие за­ко­ны, ко­то­рые со­зда­ют бла­го­со­сто­я­ние и са­мо­со­зна­ние че­ло­ве­че­ства.

(31)И в этом огром­ный прак­ти­че­ский ре­зуль­тат «не­прак­ти­че­ско­го» по своей при­ро­де добра.

(32)Вот по­че­му дело каж­до­го в от­дель­но­сти и всех вме­сте – при­умно­жать добро, чтить и хра­нить тра­ди­ции, знать и ува­жать род­ную ис­то­рию и ис­то­рию всего че­ло­ве­че­ства. (33)Знать это, пом­нить об этом все­гда и сле­до­вать пу­тя­ми добра и доб­ро­ты – очень и очень важно.

(по Д. С. Лихачёву*)

* Дмит­рий Сер­ге­е­вич Лихачёв (1906–1999) – со­вет­ский и рос­сий­ский фи­ло­лог, куль­ту­ро­лог, ис­кус­ство­вед, ака­де­мик РАН.

(3)В какой-то мере  — да. (4)Но в то же самое время, со­зда­вая новые сим­во­лы-идео­грам­мы, че­ло­ве­че­ство не от­ка­зы­ва­ет­ся и от до­сти­же­ний ты­ся­че­ле­тий  — от фо­не­ти­че­ско­го пись­ма. (5)Таким об­ра­зом, наша пись­мен­ность ста­но­вит­ся сме­шан­ной, «бук­вен­но-идео­гра­фи­че­ской». (6)На­при­мер, тек­сты на­уч­ных ста­тей по ма­те­ма­ти­ке или ядер­ной фи­зи­ке на­пи­са­ны имен­но таким бук­вен­но-идео­гра­фи­че­ским пись­мом. (7)Пре­иму­ще­ство его по срав­не­нию с ал­фа­ви­том оче­вид­но. (8)Во-пер­вых, идео­грам­мы по­нят­ны не­за­ви­си­мо от языка (хи­ми­че­ские фор­му­лы, ма­те­ма­ти­че­ские сим­во­лы), во-вто­рых, они не толь­ко со­кра­ща­ют за­пись, но и по­мо­га­ют на­уч­но­му мыш­ле­нию (про­гресс ма­те­ма­ти­ки обя­зан глав­ным об­ра­зом вве­де­нию спе­ци­аль­ной сим­во­ли­ки, со­зда­нию «языка ма­те­ма­ти­ки»). (9)А в-тре­тьих, такая сим­во­ли­ка ста­но­вит­ся по­нят­ной не толь­ко лю­бо­му че­ло­ве­ку, но и ком­пью­те­рам.

(10)«Ин­фор­ма­ци­он­ный взрыв»  — так на­зы­ва­ют не­ве­ро­ят­но боль­шое ко­ли­че­ство ин­фор­ма­ции, ко­то­рое ла­ви­но­об­раз­но воз­рас­та­ет с каж­дым годом. (11)Со вре­ме­ни Гут­тен­бер­га до наших дней вышло более 35 мил­ли­о­нов книг, и цифра эта явно за­ни­жен­ная, так как огром­ное ко­ли­че­ство спе­ци­аль­ных из­да­ний не по­сту­па­ет на книж­ный рынок.

(12)Не уди­ви­тель­но, что учёные не в со­сто­я­нии про­честь всю вы­хо­дя­щую ли­те­ра­ту­ру даже по их узкой спе­ци­аль­но­сти. (13)Вот по­че­му в на­сто­я­щее время един­ствен­ное спа­се­ние от этого по­то­ка ин­фор­ма­ции, ко­то­рый к тому же еже­год­но воз­рас­та­ет,  — со­зда­ние ин­фор­ма­ци­он­но-ло­ги­че­ских машин, по­стро­ен­ных на ос­но­ве элек­трон­но-вы­чис­ли­тель­ной тех­ни­ки.

(14)С по­мо­щью «ма­шин­ной пись­мен­но­сти» можно, минуя пе­ре­вод с языка на язык, за­пи­сы­вать в элек­трон­ной па­мя­ти всю не­об­хо­ди­мую ин­фор­ма­цию. (15)Си­сте­ма уни­вер­саль­ной сим­во­ли­ки, меж­ду­на­род­ные знаки науки с каж­дым годом со­вер­шен­ству­ют­ся, но рань­ше это про­ис­хо­ди­ло, так ска­зать, сти­хий­но, без уча­стия спе­ци­а­ли­стов. (16)И толь­ко в по­след­ние годы XX века стало ясно, что не по­след­нее слово при­над­ле­жит здесь линг­ви­стам, ко­то­рые за­ни­ма­ют­ся не толь­ко при­ми­тив­ной идео­гра­фи­ей пер­во­быт­ных племён, но и со­вре­мен­ной на­уч­ной идео­гра­фи­ей.

(17)«Ма­шин­ная пись­мен­ность», она же «уни­вер­саль­ный код науки», она же и «все­мир­ное пись­мо», будет со­зда­на. (18)Это будет идео­гра­фия, по­нят­ная лю­бо­му че­ло­ве­ку и вы­чис­ли­тель­ной ма­ши­не. (19)Но из этого вовсе не сле­ду­ет, что ис­чез­нет фо­не­ти­че­ское, бук­вен­ное пись­мо. (20)Ведь живая раз­го­вор­ная речь со­хра­нит­ся и будет раз­ви­вать­ся и со­вер­шен­ство­вать­ся, по-преж­не­му будут тво­рить на своём род­ном языке поэты и про­за­и­ки. (21)3начит, оста­нет­ся и ал­фа­вит  — сред­ство за­пи­си жи­во­го слова. (22)Прав­да, и здесь тех­ни­ка может вне­сти су­ще­ствен­ные кор­рек­ти­вы: ав­то­ры сей­час за­пи­сы­ва­ют свои про­из­ве­де­ния на дик­то­фо­ны, любой роман может быть «на­го­ворён», су­ще­ству­ет уже мно­же­ство элек­трон­ных биб­лио­тек, со­сто­я­щих из «зву­ко­вых книг». (23)Од­на­ко зву­ча­щее слово может быть по­да­но в раз­лич­ных ин­тер­пре­та­ци­ях (вспом­ни­те чте­ние сти­хов в ис­пол­не­нии самих ав­то­ров и ма­сте­ров ху­до­же­ствен­но­го чте­ния). (24)По­это­му и ал­фа­вит, и книга, ве­ро­ят­но, будут жить века, толь­ко сфера их упо­треб­ле­ния зна­чи­тель­но сузит­ся. (25)На­уч­ная, спе­ци­аль­ная, тех­ни­че­ская ли­те­ра­ту­ра будет за­пи­сы­вать­ся «сред­ства­ми ма­шин­ной пись­мен­но­сти», а ху­до­же­ствен­ная  — сред­ства­ми при­выч­но­го тра­ди­ци­он­но­го пись­ма. (26)В этом смыс­ле буквы умрут толь­ко вме­сте с живым че­ло­ве­че­ским сло­вом.

(По А. Кон­дра­то­ву*)

*Алек­сандр Ми­хай­ло­вич Кон­дра­тов (1937-1993)  — рос­сий­ский линг­вист, био­лог, жур­на­лист и поэт.

(1)Она меч­та­ла, что вый­дет на сцену и про­сто, ясно, без аф­фек­та­ции ре­мес­лен­ни­ков сцены будет го­во­рить пуб­ли­ке слова́ из своей ко­рот­кой ма­лень­кой роли. (2)И, слу­шая её, эта пуб­ли­ка будет ду­мать про себя: «(3)Вот ис­тин­ное ис­кус­ство! (4)Вот как надо изоб­ра­жать жизнь души́ для того, чтобы все по­ни­ма­ли, как живёт душа».

(5)Ей, де­бю­тант­ке, ещё де­воч­ке, ко­то­рая по­ня­тия не имела о толпе, ка­за­лось, что нужно быть толь­ко ис­крен­ней для того, чтобы тро­нуть душу толпы… толь­ко ис­крен­ней!

(6)Де­воч­ка ду­ма­ла, что её роль го­во­рит сама за себя своей про­сто­той и на­ив­но­стью, что ис­тин­но кра­си­вое про­сто и что нужно быть про­стой и вер­ной прав­де, чтобы тро­нуть серд­ца зри­те­лей.

(7)И она была уве­ре­на: она тро­нет их. (8)И её внут­рен­нее чув­ство го­во­ри­ло, что она идёт на боль­шое и важ­ное дело, ибо го­во­рить толпе про­сто и хо­ро­шо о душе́, и о серд­це, и обо всём, чем живут люди,  — это круп­ное и важ­ное, это му­чи­тель­ное и чест­ное дело для того, кто верит в хо­ро­шее и доб­рое.

(9)А она ве­ри­ла, по­то­му что она была мо­ло­да.

(10)И вот она вышла на сцену. (11)За­на­вес взвил­ся, де­бю­тант­ка вста­ла лицом к лицу с пуб­ли­кой, и её охва­тил тре­пет, око­вав хо­ло­дом всё её тело и язык.

(12)Сотни глаз уста­ви­лись на неё, шур­ша­ние кре­сел пре­кра­ти­лось, и в зале во­ца­ри­лась вы­жи­да­ю­щая ти­ши­на,  — ти­ши­на, точно под­сте­ре­гав­шая что-то. (13)Все люди за­молк­ли, по­глощённые одним же­ла­ни­ем  — же­ла­ни­ем слы­шать нечто такое, что ожи­ви­ло бы их, и ка­за­лось, что все они, со­здав эту ти­ши­ну, впали во власть её и омерт­ве­ли в ней.

(14)Не глядя на пуб­ли­ку, де­бю­тант­ка чув­ство­ва­ла сотни глаз, ко­то­рые точно щу­па­ли её, ис­сле­до­ва­ли, сма­ко­ва­ли, и при­кос­но­ве­ние их было хо­лод­но и воз­буж­да­ло страх в серд­це.

(15)А когда она взгля­ну­ла в зал, то уви­да­ла, что все смот­рят на неё с лю­бо­пыт­ством, толь­ко с хо­лод­ным, без­участ­ным лю­бо­пыт­ством людей, жаж­ду­щих раз­вле­че­ния, и боль­ше нет ни­че­го во взгля­де толпы. (16)Нет той ду­хов­ной связи, ко­то­рая долж­на бы быть между тол­пой и тем, кто ве­ща­ет ей прав­ду о жизни серд­ца. (17)Это было страш­но.

(18)Толпа ждала, хо­лод­ная, как все­гда, жад­ная, как все­гда, по­гло­ща­ю­щая своих слуг, как Молох, и рас­пла­чи­ва­ю­ща­я­ся хло­па­ньем в ла­до­ши за сок нер­вов и кровь сер­дец тех людей, ко­то­рые доб­ро­воль­но об­рек­ли себя на му­че­ние слу­жить ей сло­вом. (19)Гро­мад­ное сто­гла­вое жи­вот­ное, толпа мол­ча­ла и скеп­ти­че­ски осмат­ри­ва­ла ма­лень­кую, не­склад­ную, роб­кую фи­гур­ку де­бю­тант­ки. (20)Этим мол­ча­ни­ем толпа как бы го­во­ри­ла: «А ну-ка, чем ты и как по­ще­ко­чешь мои утомлённые нервы?»

(21)Ар­тист, кто бы он ни был,  — раб толпы, если он не гений. (22)И нет для че­ло­ве­ка раб­ства тя­же­лей и му­чи­тель­ней, чем слу­же­ние толпе.

(23)А она капля за кап­лей сосёт его соки, хо­лод­но на­блю­дая, как он утра­чи­ва­ет све­жесть та­лан­та и силу сво­е­го серд­ца. (24)И она всё это по­гло­ща­ет. (25)Она много по­жра­ла, много по­жи­ра­ет, ещё боль­ше пожрёт и всё живёт, как рань­ше, чёрст­вая, гру­бая, вос­пла­ме­ня­ю­ща­я­ся на мо­мент и тот­час же уга­са­ю­щая, живёт хо­лод­ная, серая и скуч­ная, силь­ная, но без­душ­ная, гро­мад­ная, но ум­ствен­но низ­кая...

(26)Стеснённая, сжа­тая, раз­дав­лен­ная тяжёлым мол­ча­ни­ем толпы, де­бю­тант­ка то­роп­ли­во ском­ка­ла свою роль и бро­си­ла её в ску­ча­ю­щее, без­участ­ное лицо зри­тель­но­го зала.

(27)Сидя в своей гримёрной после спек­так­ля, она ры­да­ла, вся со­дро­га­ясь от боли серд­ца, чув­ствуя себя слов­но опо­зо­рен­ной, за­грязнённой сот­ня­ми взгля­дов, не­дав­но щу­пав­ших её... как щу­паль­ца спру­та. (28)Она пла­ка­ла, чув­ствуя себя оскорблённой и уни­жен­ной, а зри­тель­ный зал был уже пуст. (29)Спек­такль за­кон­чил­ся, зри­те­ли по­ки­ну­ли зал и вышли из зда­ния те­ат­ра. (30)И никто из них не знал, что, уходя, оста­вил в ма­лень­ком серд­це ве­ли­кую боль.

(По М. Горь­ко­му*)

*Мак­сим Горь­кий(на­сто­я­щее имя  — Алек­сей Мак­си­мо­вич Пеш­ков; 1868−1936)  — рус­ский со­вет­ский пи­са­тель, дра­ма­тург, пуб­ли­цист, об­ще­ствен­ный де­я­тель.